Глава 28

Женщина, которую Аполлон почтительно именовал матушкой, несомненно, когда-то была красива. И мутный свет подчеркивал, что красота эта осталась в прошлом. Оплыло лицо, изящные некогда черты его давно уж утратили изящество. Раздобрела, расползлась фигура. Наметился второй подбородок.

И морщины появились.

И вся-то она сама была если не стара, то близка к тому возрасту, который принято именовать почтенным.

- Доброго дня, господа, - голос ее был тих и печален, а взгляд преисполнен неизбывной тоски. И Демьян подумал, что уж от нее-то не ожидал подобного. – Вижу, что все ж не утерпели…

Она вздохнула.

И сняла перчатки.

Коснулась виска, слегка поморщившись.

- Мигрень замаяла… совершенно… видать, погода поменяется. Ныне-то тепло…

- В этом году погода вовсе радует, - светским тоном поддержал беседу Вещерский. – В прошлом было куда как хуже. Дожди, помнится, шли постоянно…

- Не люблю дождь, - сказала Ефимия Гавриловна. – Кости ныть начинают, особенно ребра. Знаете, вот со временем понимаешь, что истинная память, она в теле живет, что годы могут пройти, разум отпустит, а тело… тело нет…

Она прошлась по комнате, тяжко ступая, и стало очевидно, что именно эта, неуклюжая, вразвалку, походка ей и близка.

- Матушка, - Аполлон Иннокентьевич поспешил поставить стул. Старый, слегка облезлый, что не укрылось от внимания купчихи. И та поморщилась.

- Я же тебе говорила, чтоб порядок навел…

- Я и навел, как умел, матушка… а он сказал, что вы от меня избавиться желаете, - поспешил наябедничать Аполлон, и как-то получилось совсем уж по-детски. – А еще он с ними говорил! И рассказывал! И в шкатулку лез… косточки видел!

- Трогал? – поинтересовалась Ефимия Гавриловна.

- Нет, - Сенька покачал головой и подобрался.

А ведь боится.

Он, честный вор, не раз маравший руки кровью, действительно боится этой тихой немолодой уже женщины, которая просто сидит и смотрит.

И оружия при ней нет.

Разве что ридикюль. А в дамском ридикюле, как подсказывает опыт, не один револьвер потерять можно. Тот же, что был при Ефимии Гавриловне, отличался немалыми размерами. И поставив его на колени, она придерживала обеими руками.

- И правильно… если трогать всякое, этак и рук лишиться недолго, - вздохнула она. – А ты, друг, не беспокойся… как я от тебя избавиться могу? Без тебя в нашем деле никак не обойтись.

Теперь ее голос звучал мягко, ласково.

И вправду матушка, что с сыном своим беседует, успокаивая. Протянув руку, она даже погладила склоненную голову Аполлона.

- У нас с тобой есть куда таланты приложить… скоро княжна Радковская-Кевич лишится, что сестры, что мужа ее… здоровьицем с переживаний ослабнет. И надо будет поддержать несчастную. Справишься?

- Конечно, матушка… я не подведу…

- Не подведи, не подведи… - кивнула Ефимия Гавриловна и обратила свой взгляд на княжича. Усмехнулась этак, показывая, что видит его, Вещерского, как он есть, со всеми сомнениями, с хитростями, которые не помогут. – Самоуверенность не одного человека сгубила. И мне право слово жаль, княже, что и вас придется… но, видать, судьба такая.

Она тяжко вздохнула, и покатые плечи опустились, шея же вытянулась совершенно по-гусиному, стали видны, что жилы на этой шее, что неровные полосы загару, что зоб, выдававшийся вперед этаким мешком.

- Как вы в это вляпались? – поинтересовался Вещерский, а Ефимия Гавриловна лишь рукой махнула.

- Это из-за дочери, я так думаю, - Демьян устал молчать. – Она на вас ничуть-то не похожа… в отца пошла, верно?

- И кто у нас отец? – осведомился Вещерский.

- Адольф Азонский. Он же Серп.

- Надо же… сообразительный, - нижняя челюсть Ефимии Гавриловны выдвинулась, а на лице появилось премрачное выражение. – Но и ладно… так оно даже лучше будет.

Она кивнула, соглашаясь со сказанным.

- Определенно лучше…

- Когда вы его встретили? – Демьян попытался ухватить взгляд мутноватых больных глаз. – Вы тогда уже были замужем? Но неудачно, верно? Ваш супруг оказался вовсе не тем человеком, с которым следовало связывать жизнь…

- Ишь ты… красиво поешь, - согласилась Ефимия Гавриловна. – Сволочью он был. Первостатеннейшей. Но разве сироте есть из чего выбирать? Особенно, если до того совсем иное предлагали, да… все больше в содержанки. А он замуж… я и пошла… как же - купец… надоело копейки считать.

Из ридикюля появился платочек, в который Ефимия Гавриловна громко высморкалась.

- Он-то сперва ласковым был даже… недолго… потом уж… эх, тяжка бабья доля…

- Вы его убили? – спросил Вещерский, разглядывая женщину с немалым интересом.

- А если и так, то что? – Ефимия Гавриловна платок убрала. – Скотиной был… чем дальше, тем хуже… играл, проигрывался, а я виноватая… и ладно бы только меня, но…

Она прикусила губу.

- Вы были в положении, - Демьян вдруг ясно и четко увидел историю чужой искалеченной жизни. – И вовсе не от мужа. Вы завели любовника, верно, сперва желая просто отомстить за обиду.

- Да не месть… просто… он все орал, что я потаскуха, хотя никогда-то не позволяла себе не то, что заговорить, глянуть на кого другого. А после уж решила, что пускай за дело, пускай… он хорошим был, мой Долюшка, добрым… он жалел меня. Когда же…

- Вы сразу поняли, что ребенок, скорее всего, не будет похож на супруга, верно?

- У него французска была. Вылечить вылечили, а вот детей сказали, что не будет… он бы, узнай, что я непраздна, забил бы. Так что… пришлось решать проблему.

Она грузно повернулась к Сеньке и велела:

- Иди экипаж готовь.

- Но… как вы…

- Справлюсь, чай не впервой. Да и княжич бузить не станет, он у нас ответственный. Не захочет, небось, чтоб в Гезлёве бонба случилась. А то ж людишки пострадают… оно нехорошо, когда людишки страдают. Верно, княже? Они-то к нашим делам непричастные…

Бомба?

Врет? Или… бомбы были, а с нее, безумицы, станется использовать бомбы, и вовсе не для того, чтобы Вещерского удержать. Хотя и для того сгодятся.

- А пукалку свою сюда подай, - велела Ефимия Гавриловна. - Подай, говорю!

Сенька молча протянул пистоль.

- Ты же, голубчик, сейчас письмецо отнесешь… сам отнеси, - искомое письмецо, несколько помятое, появилось из ридикюля. – Вот во Вдовий дом. Скажи, что княжне Вещерской… хотя погодь…

Она указала оттопыренным мизинцем на Вещерского.

- Сними с него цацку какую…

Аполлон, получивший поручение, придвинулся к княжичу бочком, тот же поднял руки, сунул под воротничок и вытянул цепочку с крестиком.

- Не порви и не потеряй, - велел строго, цепочку эту протянувши. И разом потеряв интерес к человечку ничтожному, каким и был Аполлон, обратился к купчихе. - И что вам от моей жены надобно?

- Деньги. Иди, Полечка, иди… и на конюшни возвертайся, ясно?

Аполлон письмо, в которое крестик сунули, взял осторожно, словно ожидая подвоха от этого вот клочка бумаги. Но принял. И поклонился. И попятился, не сводя взгляда с Ефимии Гавриловны.

- Не убивала я его… ясно же ж было, что коли вдруг, то вдову и обвиноватят. Небось сродственников у него много и всем хочется от чужого куска хоть крошечку урвать. Нет… Долечка помог… он любил меня.

- Не вас одну, - не удержался Демьян.

На что Ефимия Гавриловна махнула рукой.

- Мужик ведь… свои надобности есть. Да и магик он, я-то вон обыкновенная… да и жизнь такая, как у меня, молодости не добавляет. Только ж в койке возиться – это еще не любить. Он мне помогал. И с Рязиным, чтоб его в аду черти драли, и с делами его… думаете, я сама такая умная, со всем справилась? Меня-то и обвинить пытались, только не сумели… в тот день, как Рязину голову проломили, я у свекровушки гостевала. Жандармы, конечно, пыжились, да только… он же ж уже успел примелькаться в местах непотребных. Вот и сказали, что, мол, дело времени.

А она согласилась.

И сыграла в несчастную вдову.

- Родственнички его, конечно, засуетились, да только… отыскалась и духовая грамота, в которой он все-то имущество свое жене любимой завещал, - улыбка Ефимии Гавриловны больше на оскал походила. – Они, конечно, судом грозили, потом еще и кредиторов набежало, что тараканов из печки, да… Долечка всех от меня отвадил.

- И что взамен? – спросил Вещерский.

- Записи вашего отца, верно? – некромант тряхнул головой и зевка не сдержал. Зевок вышел смачным, во весь рот. – Того единственного человека, который сумел вернуться из экспедиции живым… и не просто вернуться. Он ведь принес что-то, так? Что-то такое, что должно было изменить всю его жизнь.

- Помер он, - Ефимия Гавриловна перекрестилась. – И матушку мою с собой забрал… а записи… от него много всякого осталось.

Поднявшись, она подошла к креслу, в котором сидел некромант.

- Из-за той экспедиции, умник, все-то и началось… ею и закончится… скоро закончится.

Она глядела на Ладислава, и жилки на шее ее напряглись, проступили сквозь кожу. Почудилось, что еще немного и кожу эту прорвут.

Но…

Нет.

Ефимия Гавриловна отошла.

Ладислав же заговорил, обращаясь, впрочем, не к Рязиной, но к княжичу.

- Если бы не те бумаги, что тебе прислали, я бы так и маялся, как оно получилось так… из официальных документов многое вымарали. К примеру, что за два дня до катастрофы Берядинский, младший брат того самого Берядинского, покинул лагерь. Он отправился в город и должен был вернуться, однако не вернулся… правда, узнали об этом далеко не сразу. Сперва его сочли погибшим, как и остальных. Все же далеко не все тела удалось извлечь. Однако Берядинский объявился сам.

Ноздри Ефимии Гавриловны раздувались, а на лице появилось выражение крайней степени недовольства.

- Он пожелал принять наследство. И у него получилось… вот только выяснилось, что брат его, движимый желанием совершить переворот в науке, вовсе забросил дела. А там и долгов наделал, к экспедиции готовясь. Так что от наследства остался лишь титул, да и тот после смерти вашего батюшки отошел к его кузену, ибо вы никак не могли наследовать.

- Титулы и деньги… деньги и титулы… прав был Долечка, когда говорил, что в мире этом прочие вещи утратили значение, остались лишь титулы. Батюшка мой тоже… матушка-то из хорошей семьи была. А он все… так и не женился… как же, с мещанкою обвенчаться… обещался ей только… клялся… тьфу, - она сплюнула под ноги. – Матушка моя верила, хотя всем-то было ясно, что не женится. Найдет себе тоже кого… с титулом. А что я ублюдок, так вашим, титулованным, оно вовсе даже не зазорно ублюдков плодить.

Она пожевала губу.

- Вставай, княже… поедем…

- Куда?

- Правду искать. Тебе ж, чай, тоже любопытственно… а экспедиция та… и ты вставай, Демьян Еремеевич, и дружка своего поднимай. Только не дурите. Вы ж люди разумные… вы ж не хотите, чтоб с городишкой этим беда приключилась?

- И сколько их?

- Бомб? Откуда мне знать-то, я женщина мирная, тихая, от политиков далекая… - она пожала плечами и сама-то сгорбилась. – Это просто времена ныне дюже неспокойные… и террористы опять, сказывают, разгулялись… там одну взорвут, здесь другую… и главное же ж не смотрят, что Гезлёв городок мирный, люди там отдыхают, приличные, замечу, люди… но глядишь, и обойдется еще. Ты, княже, ведь не позволишь несчастию случиться?

- Матушка, - в двери заглянул Сенька. – Экипаж готов. Только… вы бы поспешали. Неспокойно тут…

- Твоя правда, неспокойно, - согласилась Ефимия Гавриловна. – Сейчас выйдем… ты там оглядись… так вот, бомбы, они разными бывают… и люди тоже. Одни едва тлеют, другие горят, а третьи и полыхнуть способны, коль выйдет. Батюшка мой своего братца недолюбливал. Тот горел ярко. Я помню его. Как-то заявился в наш с матушкой дом. Разговору имел. Желал, чтобы матушка уехала куда подальше, меня прихвативши, ибо присутствием своим мы роду славному репутацию портим. Она не пожелала, да… - Ефимия Гавриловна посторонилась и рученькой махнула, пропуская. – Идите, что ль… до конюшен доедем, а там как Господь дозволит. Глядишь, и обойдется.

Она вытащила распятье на тонкой цепочке и поднесла к губам.

- И в экспедицию свою он тятеньку потащил, чтоб с матушкой разлучить. Верно, надеялся, что любовь их великая разлуки не выдержит.