Глава 28

Прошло семь дней с тех пор, как мы с Гульнарой попали в караван…

В первую ночь, получив предложение от Тогрула, я уснула лишь благодаря усталости. Освободившись от Умай, сделала то, чего она и хотела – вернулась на тюфяк. Провалилась в тяжелое беспамятство, которое сложно было назвать отдыхом.

Да и разбудили меня еще до рассвета – Умай постаралась.

Несмотря на ранний час, я встречала пробуждение с благодарностью: только до общего подъема можно было спокойно умыться и справить нужду, не опасаясь посторонних взглядов. А к жизни на виду внутри каравана я еще не привыкла.

С первыми лучами солнца караван сразу же трогался в путь. И ритм держал медленный, подстраиваясь под верблюдов.

Аппетита в тот день у меня, ожидаемо, не было: жевать подсохшую лепешку и холодное мясо не хотелось, но я заставляла себя есть из упрямства, концентрируя внимание на Гульнаре. Вновь помогала ей справляться с элементарными задачами: придерживала чашку, вытирала подбородок, утешала и ворчала, чтобы не пугать девчонку.

Зрение не вернулось к ней за ночь. Но какая-то часть меня догадывалась уже тогда: оно не вернется вовсе. И дело было не в повреждении зрительного нерва при падении. Скорее всего, эту травму Гуля не получала.

Причина крылась в ином.

Было у меня предположение, проверить которое я смогла лишь после того, как Умай оставила нас в телеге одних. Стоило женщине выбраться наружу, чтобы составить компанию своему караван-баши в начале дневного перехода, как я осторожно подвела Гулю к самому краю, поближе к свету.

Мне нужно было посмотреть на ее глаза. Не на реакцию зрачков на солнце и не на прозрачность роговицы. Мой интерес не имел ничего общего с медициной.

Когда свет упал на ее лицо, я не удивилась результату. Только почувствовала, как внутри все окончательно заледенело.

Ее глаза тоже изменились... Не сказать, что до неузнаваемости, но для меня, знавшей их природный цвет, перемена была очевидной и пугающей.

Они стали почти черными. Глубокими, непроницаемыми, словно в них перетек весь лишний пигмент от моей гетерохромии, который раньше так пугал степняков.

Об увиденном я не призналась Гульнаре. Побоялась… И на ее робкие вопросы о том, когда все наладится, просто врала. Но сама уже понимала: либо слепота останется навсегда, либо исправлять эту «красоту» придется мне. И не с помощью медицины.

Но как это сделать, я все еще не знала. Даже не была уверена, что вообще сохранила хоть каплю умений от прежней Айше.

У меня не осталось ни имени, ни глаз, ни, возможно, моего дара.

Да и кто теперь узнает во мне хатун?

Никто... Зеркало не врало – я стала обычной. Кыз без прошлого, без рода и без тех самых глаз неба и земли, которые могли бы подтвердить мои слова.

Если так пойдет и дальше, Тогрул победит, не вступая в бой: получит женщину, которую хотел бы видеть рядом – удобную и молчаливую.

Нельзя сказать, что я полностью опустила руки: какое-то время у меня еще теплилась слабая надежда достучаться до Умай. Эта женщина все же оказалась не плохой, скорее, действительно смертельно уставшей. И она меня жалела.

Я собиралась поговорить с ней еще раз, подкрепив историю подробностями из своей прежней жизни, которые могла знать только настоящая внучка Тайду-бека. Но до беседы так и не дошло.

Застав на второй день сцену, в которой Умай хохотала вместе с Тогрулом, я разочаровалась. Запал во мне окончательно угас.

Какой смысл что-то объяснять?

Она не поймет.

Для подобных ей такое положение не вызывало сомнений: больно, горестно, обидно – да, но привычно. Умай видела эту жизнь с младенчества и привыкла подчиняться, мне же становилось тошно от одной только мысли о предстоящем.

Лишь потеряв все, я в полной мере осознала, насколько Айше везло раньше.

Именно Тайду-бек отделял ее, а потом и меня, от этой грубой реальности. Без него я по-настоящему потеряла защиту. Не получив же покровительства ни в лице Хасана, ни Тайдулы-хатун, теперь утратила связь и с ними. Подтвердить свое родство с правителями Джучи мне было нечем.

От такого реветь бы и реветь, но слез я так и не пролила. Правда, и наигранной радости от меня Умай тоже не дождалась.

Из-за скопившейся усталости, вызванной степью и «лечением» Гули, а может, из-за накатившей апатии, на третий день пути я впала в какой-то ступор.

Умай ко мне не лезла, принимая мое молчание за покорность. Гуля чаще спала – я без зазрения совести поила ее успокоительным отваром. Сама же просто пялилась в уходящую за горизонт картинку.

Не прошло и двух недель, как Хасан выбросил меня из ставки, а я уже ощущала за спиной целую жизнь. Жизнь, в которой успела проиграть, победить и выгореть до основания.

Но хоть в чем-то судьба дала осечку: Тогрул не торопил меня с ответом.

Я ждала, что к вечеру второго дня, когда караван прибудет в обещанный сарай, он явится за «платой». Но караван в поселение не зашел, в чем мне, конечно же, повезло. Еще на подступах дозорные осадили коней. У дороги на высоких шестах качались пустые перевернутые котлы, а на въезде в селение стояли свежесрубленные крестообразные знаки, обмотанные тряпьем.

В сарае была вспышка чумы.

С того вечера настроение в караване изменилось.

Тон задавал Тогрул: он разом переключился на дела, напрочь позабыв о моем существовании.

Из-за чумы каравану предстояло сделать внушительный крюк к другому сараю. Это увеличивало путь до ставки Тогана-бека и повышало риски. Но для меня же стало отсрочкой, подарив еще шесть дней тишины и покоя.

Половину из этой отсрочки я потратила на себя – действительно позволила голове и телу отдохнуть. По-настоящему. А вот в последующие дни уже начала думать, как быть дальше. Но сколько бы я ни прокручивала вариантов, выход не находился. Стена была глухой со всех сторон.

Да, я успела восстановиться физически. Хорошее питание и отдых сделали свое дело: я даже набрала те несколько килограммов, что потеряла во время бегства от волков, вернув себе прежний вес. Гуля тоже окрепла. За неделю слепоты она понемногу научилась ориентироваться в пространстве телеги на слух и на ощупь, отчасти привыкая к своему недугу и не прекращая ждать исцеления.

Но в остальном мой ступор не проходил. Толковых идей не было – ни как вернуть зрение Гуле, ни как сбежать из-под носа у пятидесяти опытных степняков и их проклятого караван-баши.

Но я все равно пришла к решению: что не соглашусь на его предложение.

Стать «третьей женой» или невольницей в караване – для меня это было равносильно смерти, только медленной и унизительной. К тому же, чем дольше я присматривалась к этому мужчине, тем больше копила в себе отвращение и злость.

Сам же Тогрул, казалось, чувствовал близость цели. Переход складывался удачно. И по мере того, как сокращалось расстояние до сарая, к нему возвращалась былая легкость в настроении.

Он снова принялся шутить с погонщиками и бросать на нашу телегу собственнические взгляды.

А под конец пути мой худший кошмар начал сбываться: вдали проступил силуэт поселения. Я до последнего надеялась на чудо – на еще одну вспышку болезни (да простят меня жители этих мест), на закрытые ворота, пожар, да что угодно... Но здесь все было чисто.

Эти гостиницы посреди степи жили торговлей и всегда были готовы впустить караван за щедрую плату.

Едва мы въехали во внутренний двор, суета охватила людей. Погонщики уводили верблюдов, Умай распоряжалась женской частью, командуя работой, а я сидела в глубине телеги, подбадривая Гулю, машинально описывая ей все, что вижу.

Но стоило в обзор попасть Тогрулу, как мой голос оборвался.

— Ну что, Алия, сегодня будешь спать в тепле, – он коротко кивнул на ближайшую из юрт, и в его тоне прозвучало то самое медовое, от которого меня передернуло. – Умай покажет, что тут и как. Займется тобой, а потом приведет тебя ко мне.

— Я не пойду!

— Пойдешь.

И в своем заявлении Тогрул уже не таился: любой желающий, вертевшийся поблизости, мог его услышать.

— Мне нужно позаботиться о Гульнаре.

— Умай присмотрит.

— Я не…

— Помолчи, кыз. Времени у тебя было предостаточно, – он не дал мне договорить, прервав: – А сейчас готовься: я жду тебя ночью.