Глава 45

— Хватит! – хан гневно остановил речь Борчи. – Ты лучше делом займись, старик!

Но то, как он грузно вернулся к дивану и опустился на подушки, не заботясь о величии осанки, тоже сказало немало.

Мне позволили жить... Джанибек уже в открытую демонстрировал свою слабость, разрешая видеть себя таким – изломанным, выгоревшим изнутри. А значит, разрешал и что-то с этим сделать.

— Когда хан заболел? – пересилив страх, я негромко обратилась к Борчи.

— Минувшей осенью.

— Так сразу было или становилось хуже?

— Было, – последовал короткий ответ. – Ты тут жди – позже расскажу.

Зашарив в сумке, перекинутой через плечо, Борчи извлек оттуда несколько темных баночек и споро приготовил какой-то напиток. Никто уже не говорил, но во всей этой последовательности движений я уловила заученный ритуал. То, что он делал, повторялось изо дня в день и поведало о многом: недуг скрывали с фанатичной тщательностью, а помощь больному оказывали тайно, под покровом покоев Тайдулы-хатун.

Наверняка ради подобных сеансов хану, как и сегодня, приходилось пробираться сюда через скрытые переходы, переодеваться и прятать лицо. И наверняка лишь здесь, за глухими стенами, он мог дать себе настоящий отдых.

Несмотря на страх перед ним, мне стало его жаль. Увиденного уже хватало для простой эмпатии, а медицинский взгляд на проблему и чужие страдания указывали на одно: этот человек жил на грани. Жил так целый год. Судя по состоянию вен, он пребывал либо в терминальной стадии, либо в аду – тут различий я не проводила. И его явно поддерживали не только медициной: с такими симптомами и с такой изматывающей болью долго не протянешь.

Так что проявления дурного нрава и вспышку ярости в мой адрес я хоть и не оправдывала, но понимала их причину. Возможно, хан действительно позволил себе крупицу надежды – поверил матери. А, увидев меня – молоденькую дурочку, – сорвался.

Меж тем, отправив в рот хана второй напиток, Борчи закончил. Его пациент прикрыл глаза, полностью вытянувшись на диване. Старик же вернулся ко мне.

— Знаешь, что делать? – спросил он без предисловий.

Повезло еще, что спросил шепотом, ведь стопроцентного решения у меня не было.

— Нет, – честно выдала я и тут же, набравшись наглости, парировала: – А сам-то знаешь?

— Нет, – старик ухмыльнулся.

Видеть на его лице эмоцию опять было странно, да и жутковато. Еще более странным казалось слышать развернутые фразы, а не привычное зловещее молчание.

Борчи потянул пальцами свою редкую бородку, углубившись в философствования:

— Я извести могу, чужими руками убить, – его темный взгляд застыл на мне, напомнив о встрече с волками. – А вот исцелить… Исцелить – нет. Но ты можешь: у тебя сила другая.

— Не пускает оно меня.

— Вижу. За день ты не управишься.

— А они? – я покосилась на хана и сидевшую подле него Тайдулу-хатун. – Они готовы ждать?

— Сама-то как думаешь, Айше…

Надо же, старик умел еще и иронизировать. Впрочем, оценить эту его способность я не успела: меня вновь прошибло мимолетным холодом, будто в имени «Айше» прозвучала «Алина». Но переспросить тоже не вышло.

— Иди к нам, девочка, – негромко позвала хатун. – Садись ближе.

Мой внешний вид ее не смущал: ни растрепанные косы, ни мокрое платье и волосы, ни отсутствие головного убора, на котором потоптался ее сын.

Разгладив юбку, я заняла прежнее место.

Хан так и лежал с прикрытыми глазами, но не дремал. Не посмотрев на меня, он вполне спокойно задал вопрос – из чего я сделала вывод, что Борчи напоил его каким-то обезболивающим.

— Что за сглаз на мне, скажешь? И что за хворь?

Я чуть не выпалила поставленный диагноз про спорынью, но в последний момент опомнилась.

— Подумать мне нужно, хан.

В ответ ожидаемо раздался тяжелый вздох, теперь уже точно с привкусом разочарования. Но сейчас я была готова побыть и дурочкой в его глазах: уж лучше так, чем брать грех на душу.

Как врач, я понимала природу его болезни. Но знала и другое: за последние годы на территории улуса не было вспышек «Антониева огня». Да и самого этого названия еще не существовало, однако о подобных симптомах степь быстро бы разнесла слухи, окрестив хворь как-то иначе.

Сейчас же жители Джучи не боялись ничего, кроме чумы. А значит, болезнь хана – инцидент не массовый, скорее, единичный.

Но если я озвучу свои догадки, особенно причины недуга – зараженный хлеб, – то не просто укажу на диагноз… я подпишу смертный приговор сотням и сотням людей. Поварам, пекарям, их подмастерьям, ключникам, поставщикам зерна, даже охране складов…

— Говори, Айше, – настояла Тайдула-хатун. – Кто сглаз наслал, видишь?

— Нет. Пока не вижу, – начала я осторожно, но тут же добавила: – Одно мне открыто – недуг твой, повелитель, велик. И виной ему не обычный яд, но и чужая сила. Душат тебя ею.

Получив такое откровение, Джанибек приподнялся на локтях.

— Кто?! Назови имена!

— Не скажет она тебе сегодня, хан, – вступился Борчи. – Сам же видел: хилая она, дар ее еще не окреп.

— Ай… будь проклята эта немощь! – хан завалился обратно, закрыв лицо руками.

Мне же повторно сделалось обидно за характеристику моих возможностей. Так и не поняв, к кому относилась эта его «немощь», я мотнула головой, но переубеждать собравшееся общество, разумеется, не стала. Однако и допустить полного разочарования в себе тоже не могла.

— Твоему телу нужен отдых, – быстро вставила я, пока он снова не впал в ярость. – Строгий пост, но его можно прикрыть верой, чтобы не вызвать лишних толков.

Любое изменение в рационе правителя – событие видное. В таком вопросе следовало действовать тоньше, не привлекая внимания, и вера как раз давала эту возможность.

— Голодом морить станешь? – равнодушно поинтересовался хан.

— Нужно так. И не голодом.

— Так чего мне не есть?

— Мяса, сладостей, молока и хлеба… Впредь твоя пища: чистая вода, вареный рис, рыба, коренья, ягоды и кумыс. И травы лечебные, – поспешила добавить я, решив, что он принял условия, но меня грубо перебили.

— Ступай!

— Хан, дозволь объяснить…

— Ступай, говорю, раз ничего путного сказать не можешь, – он махнул рукой, теряя последний интерес. – Уведи ты ее, Борчи!

— Пойдем. Ну, Айше! – настоял старик.

Мне же на этот раз хватило ума промолчать. Но вот отделаться от непрошеного вывода – уже нет. В голове вертелась пугающая мысль: и не про предстоящее лечение, не про сложный характер доставшегося мне пациента, и даже не о сглазе, встретившем меня в штыки.

Сейчас я невпопад думала о другом – что случилось с теми врачами?

Что ждало всех этих табибов и хакимов, которые не справились? Какую «отставку» они заработали?

И, главное, какую заработаю я?