Глава 52

Первое, чему я поддалась, – панике.

Стоило увидеть кровь, как профессиональная часть меня мгновенно очнулась и начала перебирать варианты, один страшнее другого. Кровавая рвота, хоть и не обильная, не была пустяком и не тянула на банальное переутомление. Такое могло указывать на внутреннее кровотечение, разрыв сосудов пищевода или желудка. Последствие сильного яда... Или же – и эта мысль застряла особенно болезненно – я каким-то образом перетянула не только мучения хана, но и его сглаз.

Умай осторожно мыла меня в купальне, стараясь не суетиться, будто от ее спокойствия зависело и мое – сапожника без сапог. Как и большинство врачей, болеть я совершенно не умела, но и синдромом студентов-медиков подобное тоже не объяснить. Вряд ли я себя накручивала.

Выходит, таки доигралась...

Дав мне прополоскать рот, Умай накинула на плечи толстое покрывало. А я же, повиснув на ней, неожиданно оценила и куда более неприятную мысль.

Так ли выгорела прежняя Айше? Растратила дар едва ли не до смерти, а может быть, и до нее?

В том уверенности не было, но я понимала одно: продлевать «удовольствие» действительно нельзя, иначе хан без всякой совести вгонит меня в могилу.

Из спальни доносились приглушенные звуки: я различила шаги и голоса, догадавшись, что Кутлуг собирается уводить моего пациента по-английски. А вот это мне было совсем не с руки. Пока Джанибек пребывал в благодушном состоянии, им следовало воспользоваться, несмотря на тошноту, слабость и непрезентабельный вид.

— Хан, дозволь слово сказать! – войдя в спальню, я уперлась плечом в стену.

— Завтра свидимся.

— Хан, прошу.

Но кивнул он без энтузиазма.

Умай тут же схватила грязное белье. Кутлуг домывал ему ноги, убирая следы моего творчества, и сразу направился к двери. Мне же пришлось прикрикнуть на Гульнару, чтобы та забрала таз и шла за ними, но то, как девчонка напоследок косилась на хана, я заметила. Да и как он на нее.

Вся эта сцена вызвала у меня новый приступ икоты, но что бы ни происходило здесь, пока я была в отключке и «переваривала» чужую боль, я выведаю это позже от Умай.

— Дозволь говорить откровенно.

— Говори, – Джанибек оживился. – Что новое скажешь? Или теперь знаешь, кто со мной это сделал?

— Нет. Не знаю, хан. Но оно у тебя тут, – я подалась вперед и коснулась его груди, там, где билось сердце.

На миг показалось, что он провалился в себя, задумавшись.

— Расскажи мне, хан, что было перед тем, как появился твой недуг? Прошлой осенью.

— Ничего не было.

— Но что-то же ты в тот день делал. Что?

— Ничего.

— Вспомни…

— Нечего вспоминать! – он закрылся окончательно, вновь став прежним.

— А почему об этом никому нельзя говорить? – не собираясь отступать, напирала я. – Ты кого-то подозреваешь?

— Я перед тобой ответ должен держать, кыз?! – вспылил он. – Знай свое место!

— Хан…

— Хватит!

Джанибек уже поднялся и, к собственному удивлению, перекатился с пяток на носки. Отсутствие прежней боли его явно поразило и порадовало.

— А ты отоспись, – заработала я уже спокойное обращение. – Ты мне сильной нужна.

Меня же повторно бросило в жар: тут и дурень бы понял, что лежало за этой заботой. Получив помощь однажды, он потребует ее снова. И снова.

Господи… да он выжмет меня до нутра! И не подавится...

С его уходом в спальню вернулись Гульнара и Умай.

— Воды теплой дай, – обратилась я к бывшей караванщице. – И кровать перестели.

Сил говорить громче не было. Но когда мне помогли лечь, я уставилась на Гульнару так, что девчонка тут же сделалась пунцовой и опустила глаза.

— И что тут было?

— Я хана спасла! – выпалила она.

— Что значит «спасла»?

Я посмотрела на Умай, но та кивнула.

— Ты подробно расскажи.

Гульнара уже открыла рот, заработав от меня нагоняй:

— Нет! Не ты. Умай пусть говорит.

— Не знаю, хатун, да только так оно и было, – начала та. – Тебя и с места сдвинуть не получалось, словно окоченела. Мы и кликали, и тормошили – ты ни в какую. Лишь ноги его сжимала, а хану от того худо становилось.

— Как же, худо? – передразнила я, скривившись. – А мне тогда каково было?

— Ты сидела сиднем, а он кричать начал, – голос у бывшей караванщицы дрогнул. – Мы и рот ему зажимали, чтоб никто не услышал. Потом те двое вошли, и все вместе его держали, так он разошелся. А после я и Гульнару позвала, чтоб помогала. Она подлезла, руку протянула, а он схватил. Сам схватил, хатун, Всевышним клянусь.

— И что?

— Затих враз – кричать перестал.

— Вот так взял и перестал?

— Да. Каждый тут притих. Он начал отходить, глаза открыл… Гульнара дернулась, руку забрала, а его выгнуло. Тогда нокер, Кутлуг который, и прикрикнул на нее, чтоб руку вернула. Она вернула, так хан притих заново. Уснул.

Умай перевела дыхание и продолжила:

— А потом, незадолго до тебя, проснулся: вы с ним малость разминулись. Кутлуг ему все объяснил, но сам он будто и не понял, чью руку держал. А может, и понял, не знаю. Мне никто ничего не говорил.

Я подозрительно покосилась на девчонку.

Дурочка наивная. Если хан рассмотрит в ней «обезболивающее», ее саму эта роль не обрадует. А она еще и улыбается... Но хуже всего было другое: не стирая девичьей улыбки, девчонка зыркала на меня исподлобья с каким-то несвойственным ей вызовом. Прятала его за опущенными ресницами, но я-то все видела.

Ох, Гуля, Гуля.

— О случившемся молчите! – раздраженно подвела итог я.

На большее сейчас меня просто не хватило. Пришлось понадеяться, что обе и без угроз поймут: слухов им не пережить.

— И еще попрошу тебя, Умай: не говори Темиру. Ежели узнает такое – наломает дров.

— Как велишь, хатун.

— Я спать буду, а вы следите за мной. Ты, Умай, последи, прошу...

— Худо тебе?

— Малость, – уклончиво выдала я, – до утра пройдет.

— А я как же? – пискнула Гульнара. – Буду подле.

— Нет.... Ступай. Не до тебя сегодня.

На последнем замечании она обиженно поджала губы, но у меня действительно не было терпения еще и на нее. Однако ретироваться девчонка не успела: едва попятившись, вскрикнула.

Через секунду я поняла, почему. Как и поняла то, что здоровый сон мне сегодня уже не светит.

В дверном проеме стоял Борчи.