Глава 58

Наверное, мне нужно было это услышать – его скупое признание. Чтобы убедиться: я не сходила с ума за те редкие встречи между нами, не придумывала лишнего, а и впрямь чуяла правду – он не от мира сего.

Огорошив меня, Борчи умолк.

Впрочем, я и не ждала подробностей: вряд ли этот шайтан сказал бы больше, уступив моим расспросам, открыл бы, кто он или даже что. Да и, если подумать здраво, я не особенно рвалась знать сверх положенного, уже понимала: в подобное лучше не лезть. Себе дороже. И все же хотя бы часть своего любопытства стоило утолить, особенно там, где дело касалось меня лично.

Ведь и я сама была не от мира сего…

— Так это наказание – видеть дальше остальных?

— Ну уж точно не милость, – с присущей ему иронией парировал старик, я же приняла приглашение и присела на диван.

— А как это было у тебя? Когда ты прозрел?

— Да так же, как и у тебя, – пока что откровенничал он. – После хвори очнулся зрячим: на этот раз на тридцатой весне моей, а до того чабаном по степи ходил – простым степняком, и силы никакой не имел. Это вот здесь случилось…

И под этим «здесь» он явно имел в виду не только место, но и время – век.

— Сколько их было: «здесь»?

— Ай, много, – Борчи уставился куда-то вверх, зашевелил губами, а потом махнул рукой. – Очень много, Айше. Как и греха… Гордыни моей…

— Что же это получается, и я где-то провинилась? – перебила я. – Раз помню и вижу.

— Может, и провинилась. Но, – он опередил незаданный вопрос, – не бойся: уж чего-чего, а человеческого в тебе хватит с лихвой. Этого куда больше, чем моего – черного. Ты – светлая.

— Как и Гульнара?

— Да. Как и она… Глупая, правда, но что ж тут поделать.

Его «глупая» могло относиться как к девчонке, так и ко мне, но выяснять я не стала, как пока что не стала допытываться, на что Джанибеку такая глупенькая, пусть и симпатичная кыз, да и зачем Борчи их свел. Напротив, задала другой вопрос – в лоб.

— Это ты сглазил хана?

На мне ненадолго застыл его темно-карий взгляд, после чего Борчи шумно выдохнул.

— Нет.

— Но ты виноват?

— Бездействием разве, а в ином – нет.

Я, конечно, радовалась, что он вообще начал отвечать, но одним «нет» сыт не будешь. Тем более кое-какая зоркость была и в моем арсенале, и поверхность я тоже считывала. Давно… Просто не могла или боялась облечь ее в слова. Однако сегодня Джанибек сам дал мне на это право, обмолвившись о своей матери.

— Это сделала Тайдула-хатун?

— Нет…

— Чужими руками сделала? – не унималась я, но после короткого молчания снова получила твердое:

— Нет!

Хорошо хоть Борчи быстро почтил уточнением, не дав мне вспылить.

— Ее прямой вины там нет. Да, она могла бы, но травить сына, во всяком случае в тот год, не собиралась.

— Вот уж радость! – съязвила я.

Услышь я такое еще сутки назад, наверняка бы отреагировала иначе, а сейчас, что и меня саму удивило, лишь хмыкнула. Выходит, хан ошибался наполовину. И его ненависть ко всем этим «проклятым камам», как и страх перед собственной матерью, все равно росли не на пустом месте.

— А ты предвидел, что он сляжет?

— Что-то подобное – да. Не отравление и сглаз, но то, что тяжко заболеет, предвидел.

— И не помешал, – тихо договорила я. – Для тебя это повод был меня из ставки забрать?

— Был.

— А со мной и Гульнару?

— Да, только пошло не по той дорожке, – вновь не отмолчался Борчи. – Я же говорил: не все вижу. Итог один чую, а как к нему выйдет – не всегда. Теперь же и вовсе ослеп, так что откуда сглаз взялся, я не скажу, – он рассеянно потер переносицу, добавив: – Могу поклясться.

И тут же сам расхохотался, поняв, насколько странно это звучит из его уст.

— Не нужно...

— Для меня это тоже вышло потрясением, Айше. Я рассчитывал, что он поболеет месяц-другой, что ты с Гульнарой к тому времени из ставки прибудешь и за лечение его возьмешься. Что Гульнара успеет поумнеть, обжиться в Берке, прежде чем ему на глаза попадется. А вот отчего на нем такой сильный сглаз оказался, что хворь усилил во много раз, – не знаю. И того, что ты тогда, год назад, так сгоришь, я тоже не видел. И уж точно не предвидел, что, придя в себя, ты столько вспомнишь, а дара своего, напротив, устрашишься – начнешь его бояться.

— Ладно тебе, – выдохнула я, но на ложь его признание не походило.

А если старик и недоговаривал, как делал постоянно, сейчас мне все равно было не докопаться до дна: не в таком выжатом состоянии.

— Хан сомневается в ней, в Тайдуле-хатун, но почему же тогда принимает ее помощь?

— А что ему еще делать? Тайдула – опора его власти, а он – ее. Даже если ты его излечишь, он ее все равно от себя не отвадит: не смог раньше, не сможет и теперь.

— Но он хочет знать, кто его отравил, и особенно, кто проклял…

Борчи неожиданно спросил:

— А много ли надо для проклятия?

— Ты мне скажи.

— Мысль крепкая и земля черная, куда сглазу упасть. И все…

— Хан в тот день был слаб, – вместо него закончила я. – Значит, проклясть его мог любой?

— Любой…

От полученного ответа из моего рта вылетел глухой стон.

— Но он же хочет имен, – я потерла виски, чувствуя, как к усталости примешивается паника. – Всего месяц мне на это дал.

Вот такой тупик… С новым днем меня начнут рвать на части: хан будет ждать результата, Тайдула-хатун – исцеления сына, а мне придется ходить между ними, смотреть обоим в глаза и делать вид, будто я понимаю больше, чем есть на самом деле. Притворяться, пускать пыль, как и Борчи, – этот чертов интриган, который, знали бы они это, никогда по-настоящему не служил ни одному из них.

— А если хан не ошибается? Он же не на пустом месте приписывает ей вину – она на многое способна. Я это… помню.

Сообразив, что сказала такое вслух, я покосилась на собеседника и с опаской перескочила на другое, не менее важное:

— Это ты погубил его брата?

Предыдущий хан умер одиннадцать лет назад. Борчи же, если верить тому, что я успела сопоставить, тогда тоже находился при Тайдуле-хатун и вполне мог быть причастен к его смерти.

— Нет. Без меня они управились. Но, поверь, не было дня, чтобы хатун тот грех не отмаливала.

— Зачем ты ей служишь? – вырвалось против моей воли, но я сразу отмахнулась: – Можешь не говорить про свое «так надо».

— А я и не выбирал, кому служить, – спокойно отрезал он. – Очнулся с этим в сердце и голове, и свой путь уже прошел.

— Ага… как же.

— Нельзя мне тут быть...

— Да хватит тебе! – не выдержав, огрызнулась я и тут же сжала пальцами виски. – Ты уйдешь?

Но сама же, не дожидаясь отказа, жалобно попросила:

— Ты слово дал Темиру, что ничего со мной не случится.

— Я когда его давал, подумай? Когда еще точно это помнил?

— Слово есть слово.

Старик закатил глаза, а я, поняв, что перегибаю, понизила тон:

— Ну, останься… Помоги там, где сумеешь, направление укажи.

— Не врал я тебе, – мой собеседник пожал плечами, но я предпочла принять это за частичное согласие.

— Зато ты знаешь другое! Вот и скажи мне: за что хан собирался услать свою мать? Он сам сегодня проговорился, что она провинилась год назад.

На этот раз помолчал Борчи дольше обычного, но ответил:

— Из-за сговора: она сладила сватовство внука с хатун из рода крымских беев.

— Всего-то… – разочарованно начала я, но поспешно прикрыла рот.

На меня посмотрели как на умолишенную, вынудив скривиться.

Ну, уж простите… Во всех этих дворцовых интригах я была профаном до мозга костей, последним человеком, которому вообще стоило бы доверять расследование подобных дел. К тому же я всю жизнь училась врачевать, а не разбираться в расстановке сил внутри Золотой Орды.

— Не те ты вопросы задаешь, – укололи меня, все же наградив и полезным наставлением. – Всегда думай о выгоде.

Я едва не скривилась повторно, но то ли от его гримасы, то ли от моего неизменного раздражения наконец-то уловила суть.

— Кто будет править? Кто получит власть, если не станет ни хана, ни Тайдулы-хатун?

— А это уже в ту степь, – с ленивой насмешкой поддел меня старик. – Продолжай в том же духе, Алина.

— Прекрати, – огрызнулась я. – Я серьезно. Ведь его сын, он же внук Тайдулы-хатун, еще слишком мал. Сколько ему было на момент покушения? Тринадцать? Четырнадцать? Этого недостаточно, чтобы править в полную силу. Но у него есть наставники. Есть мать, в конце концов…

Я резко обернулась к Борчи.

— Нет, это не она, – тут же остудил он. – Хану пусть и худо было, а головы он до конца не утратил. В ту осень, когда он слег, много крови пролилось. И та дюжина, что посвящена в его тайну, смерти избежала не просто так. Если уж не доверяет он нам, то, по крайней мере, каждого проверил.

— А ты тоже проверял или притворялся, что помогаешь?

— Проверял, – на тонких губах Борчи расцвела нехорошая ухмылка. – Никто из них его не травил и не проклинал.

— Тогда кто?

— Было бы все так просто, я бы не сидел тут перед тобой. Сглаз обычно нитями ведет к тому, кто его наслал, а тут ты и сама видела, как оно внутри у хана спутано и от нас скрыто.

Он подался вперед, продолжив уже без издевки:

— Ты же, кх-м, врач, а не убийца, не как я… Ты бы, может, и сумела поглядеть глубже. Внутрь. И там эту гниль выжечь, а заодно и правду увидеть.

— И свалиться насмерть, – мрачно пробубнила я.

Меня чуть не накрыло безысходностью по второму кругу, гадкой и тяжелой, от которой не то что надеяться, а дышать было трудно. Но я все-таки вынудила себя собраться и думать так, как сидящий по правую руку старик.

Если хан слег еще год назад, если Тайдула-хатун все это время оставалась при нем единственной настоящей опорой, убрать ее и он долго не удержится… то кому выгодно ждать дальше? Кому нужен был не Джанибек, а то, что останется после него?

Я медленно подняла взгляд на Борчи.

— А сейчас за сына хана кто-то просватан?

Борчи одобрительно цокнул языком.

— Два месяца как.

— И кто же?

— Хатун эта тут ни при чем: ей десять весен.

— Ладно, – я нетерпеливо заерзала. – Тогда кто за ней стоит?

— Это сказать я тебе могу: такое ты и без меня выведаешь вскоре, и тайны в том нет... Чагатаиды* – вот кто хочет породниться с ханом.

— Чага... кто? – переспросила я. – Это беи из Чагатайского улуса?

— Они самые.

— Погоди-ка!

Меня аж встряхнуло от вертящихся на уме догадок.

Пусть я плохо разбиралась в степной иерархии, но хоть что-то да успела уяснить. Тем более одного такого чагатаида мне приходилось лицезреть лично, и целый год! Вернее, одну…

Саиду!

Мою дражайшую невестку.

...

...

*Чагатаиды – потомки Чагатая, второго сына Чингисхана, правившие в Чагатайском улусе – одном из крупных улусов Монгольской империи в Средней Азии. Для степной элиты это была не просто родословная, а знак древней чингизидской крови, старой знати и серьезных политических притязаний.

Сам Джанибек-хан принадлежал к другой ветви чингизидов – джучидам, потомкам старшего сына Чингисхана, Джучи. Для Золотой Орды именно эта линия оставалась правящей, а потому союз с чагатаидами означал не притязание на ордынский трон, а усиление влияния через родство с другой могущественной ветвью чингизидской знати. Иначе говоря, сами чагатаиды не могли законно занять трон Джучи, пока сохранялась власть джучидов, но вполне могли влиять на нее через брак, родство и регентство.