Глава 2

— Куда «пойдёмте»? — насторожился он.

— В пекарню. На место конфликта. Проблему нужно решать в естественной среде, на территории зверя, а не в клинике, — объяснил я.

Панкратыч поднялся с грузной неохотой. Одёрнул рубашку. Заправил штанину обратно.

— Ксюша, Саня, — я обернулся к стойке. — Со мной.

— Зачем⁈ — Саня оторвался от Пухлежуя, облизывавшего ему шнурок.

— Потому что мне нужен ассистент и наблюдатель. Ксюша ассистент, а ты наблюдатель.

— А кто за клиникой смотреть будет?

— Феликс, — ответил я. — Он справится. У него партийная дисциплина.

Из стационара донеслось скрипучее:

— Принято! Временное управление предприятием переходит в руки пролетариата!

Саня посмотрел на меня с выражением «ты серьёзно?». Я промолчал. Он подхватил куртку.

Пекарня Валентины Степановны располагалась в двух минутах ходьбы от Пет-пункта. Я открыл дверь.

Сладкий, тёплый запах ударил в лицо. Молодой желудок тут же отозвался утробным бурчанием, которое в тишине пекарни прозвучало неприлично громко.

Валентина Степановна стояла за прилавком. Полная, розовощёкая, в белом фартуке и косынке, с мучными следами на рукавах.

Свернувшись клубком на её правом плече устроилась Булочка.

Жемчужный фенек шестого уровня выглядел как игрушка из дорогого магазина: маленькое тельце, перламутровая шёрстка, переливающаяся в свете ламп, огромные уши, чёрные глаза-пуговицы. Сидел на плече Валентины, как живой воротник, и выглядел абсолютно мирным и безопасным.

До тех пор, пока в пекарню не вошёл Панкратыч.

Булочка подняла голову. Уши встали торчком, как две спутниковые антенны, и развернулись в сторону двери. Чёрные глаза-пуговицы мгновенно превратились в два прицела. Верхняя губа поползла вверх, обнажая тридцать два мелких, острых, белоснежных зуба.

Раздался стрекот.

Высокий, пронзительный, с металлическим оттенком, какой издают мелкие хищники, когда чужак пересекает невидимую границу. Я этот звук слышал в учебных записях десятки раз: территориальное предупреждение, стадия два из четырёх. Стадия три, это укус. Стадия четыре — преследование.

До стадии три Панкратычу оставалось метра полтора.

— Ой, Сёмочка! — Валентина Степановна прижала ладонь к щеке. — Булочка, ну что ты! Это же Сёмочка, он хороший! Ну перестань!

Булочка не перестала. Стрекот усилился. Перламутровая шёрстка встопорщилась вдоль хребта, от загривка до хвоста. Фенек медленно, не сводя глаз с Панкратыча, начал сползать по руке Валентины Степановны вниз. К прилавку. Готовясь к прыжку.

— Стоп, — сказал я. — Семён Панкратыч, замрите.

Панкратыч замер. Он стоял в дверях. Красный, с кулаками по бокам, и вся его двухметровая прапорщицкая стать излучала именно то, чего нельзя было излучать рядом с территориальной самкой фенека: силу, доминирование и намерение войти.

— Всё логично, — сказал я, подходя к прилавку сбоку, чтобы не закрывать фенеку обзор. — Семён Панкратыч, вы для неё крупный, громкий самец, претендующий на внимание её «мамы». Каждый раз, когда вы входите в пекарню, Булочка видит угрозу. И реагирует единственным доступным ей способом, атакой.

— И что мне делать⁈ — Панкратыч стоял в дверях.

— Вам нужно продемонстрировать подчинение.

Тишина. Долгая, тяжёлая, такая, от которой в пекарне, казалось, осел воздух.

— Чего? — неверящим тоном переспросил Панкратыч.

— Подчинение, Семён Панкратыч. Присесть. Опустить глаза. Протянуть лакомство на открытой ладони. Показать фенеку, что вы не угроза, а нижестоящий член стаи, пришедший с дарами.

Лицо Панкратыча прошло через несколько стадий, и каждая стадия была отдельным произведением искусства. Сначала недоверие. Потом возмущение и ярость, от которой побагровела шея, щёки и лоб.

— Прапорщик ВДВ будет подчиняться лисе-переростку⁈

— Если хотите пить чай с Валентиной Степановной, то будете, — ответил я.

Валентина Степановна за прилавком покраснела. Булочка на её руке всё ещё стрекотала. Панкратыч стоял в дверях и боролся с собой.

Гордость продержалась секунд пятнадцать. Потом Панкратович быстрым, почти воровским коротким взглядом посмотрел на Валентину Степановну, но я его перехватил. В этом взгляде было всё, что нужно знать о мотивации. Единственная женщина, ради которой прапорщик ВДВ готов сесть на корточки перед существом весом в полтора килограмма.

— Ладно, — выдавил он. — Что делать?

— Для начала присесть. На корточки. Медленно и плавно. Глаза в пол, не смотрите на фенека прямо. Прямой взгляд для мелких хищников это вызов. И мягкий, тихий, сюсюкающий голос, — наставлял я Панкратыча, отслеживая движения фенека.

— Сюсюкающий⁈

— Сюсюкающий, Семён Панкратыч. Высокие частоты, ласковая интонация. Это снимает территориальную тревогу.

Ксюша за моей спиной тихо вцепилась пальцами в рукав Саниной куртки. Я не оборачивался, но периферийным зрением видел: она кусала губу, чтобы не издать ни звука. Глаза у неё за стёклами очков были круглые, полные того мучительного умиления, какое испытывают, когда наблюдают за чужой историей любви.

Саня стоял рядом с ней и смотрел в стену. Плечи у него подрагивали. Губы были плотно сжаты, и на скулах ходили желваки. Он давился смехом. Молча, с выпученными глазами и красным лицом.

Панкратыч начал опускаться.

Медленно. Мучительно. Со скрипом в суставах.

Одно колено. Второе. Руки упёрлись в пол. Голова опустилась.

Двухметровый Панкратыч сидел на корточках посреди пекарни, глядя в кафельный пол и пыхтя, как паровоз.

— Теперь, — сказал я ровно, — протяните правую руку вперёд. Открытой ладонью вверх. На ладони лакомство.

— Какое лакомство? — прохрипел Панкратыч, не поднимая глаз.

Я достал из кармана кусочек сосиски. Взял с собой из клинического холодильника специально, потому что знал заранее, что фенеки млеют от мясного белка и что именно сосиска, работает как универсальный ключ.

— Вот. Положите на ладонь и держите.

Панкратыч взял кусочек сосиски. Положил на широченную, мозолистую ладонь и протянул руку в сторону прилавка.

— А теперь, — сказал я, — голос.

— Какой голос? — не поднимая головы, задал он вопрос.

— Ласковый. «Иди сюда, хорошая, не бойся».

Панкратыч закрыл глаза. Выдохнул. По его лицу, опущенному к полу, прошла судорога.

— Иди сюда, — выдавил он голосом, от которого горшки с цветами в витрине, вероятно, завяли бы. — У-тю-тю. Иди. Ко мне. Зараза.

— Без «заразы», — поправил я.

— Иди… сюда… булочка… хорошая… у-тю-тю… — голос Панкратыча, обычно способный перекричать стройплощадку и артиллерийский залп одновременно, теперь звучал как надломленная дудочка: тонко, хрипло, с надрывом.

Булочка на руке Валентины Степановны замерла.

Стрекот прекратился. Уши, стоявшие торчком, медленно, сантиметр за сантиметром, начали опускаться из боевой позиции в нейтральную. Чёрные глаза-пуговицы мигнули. Нос задёргался, поймав запах сосиски.

Я стоял сбоку и контролировал по эмпатии. Горячая, звенящая, волна тревоги, исходившая от фенека, когда Панкратыч вошёл начала спадать. Запах мяса, низкая поза, мягкий голос, эти три сигнала, три ключа к территориальному замку.

Булочка спрыгнула с руки Валентины на прилавок. Потом на табурет. Потом на пол. Маленькая, перламутровая, с огромными ушами и хвостом, закрученным вопросительным знаком. Подошла к руке Панкратыча. Осторожно обнюхала кончики пальцев.

Панкратыч не дышал. Я видел, как по его виску скатилась медленная, крупная капля пота. Булочка ткнулась носом в сосиску. Лизнула. Повернула голову набок. Правое ухо вниз, левое вверх, жест оценки. Потом открыла пасть и аккуратно, двумя передними зубами, взяла кусочек с ладони.

Съела. Облизнулась. Снизу вверх посмотрела на Панкратыча.

И тихо, на грани слышимости, муркнула.

Панкратыч поднял глаза. Медленно, боясь спугнуть. На его потном, измученном лице проступила улыбка. Неуклюжая, стыдливая улыбка мужчины, только что совершившего подвиг.

— Пронесло? — спросил он шёпотом.

— Пронесло, — подтвердил я. — Первый контакт установлен. Теперь каждый раз, когда заходите в пекарню встаете на корточки, сосиска, и «у-тю-тю». Неделю, максимум две. После этого Булочка запомнит вас как безопасного, и можно будет перейти на нормальный формат. Но пока только так.

— Неделю⁈ — Панкратыч попытался встать и крякнул — колени затекли.

— Неделю, Семён Панкратыч. Зато потом чай с ватрушками будет в полной безопасности. Без прокушенных штанин.

Валентина Степановна прижимая ладони к щекам стояла за прилавком. Глаза у неё блестели. На меня она смотрела с благодарностью, на Панкратыча с чем-то таким, от чего мне захотелось выйти из пекарни и оставить их наедине.

— Сёмочка, — произнесла она тихо, — спасибо, что стараетесь.

Панкратыч, уже поднявшийся на ноги и потиравший колени, застыл. Вздрогнул. Посмотрел на Валентину Степановну и весь арсенал суровости, с которым он вошёл в пекарню, рассыпался в мелкую пыль.

— Да ладно, — буркнул он. — Чего там… Крыса ушастая, подумаешь…

Булочка у его ног муркнула ещё раз и ткнулась носом в штанину. В ту самую, прокушенную. Панкратыч дёрнулся, но не отступил.

Саня за моей спиной повернулся к стене и беззвучно затрясся. Ксюша прижала ладонь к губам и издала тихий звук, средний между всхлипом и смешком.

Я выдохнул. Работа сделана.

Из пекарни мы вышли втроем. Панкратыч остался с Валентиной Степановной «допить чай», и выражение его лица, когда он садился за столик (осторожно, боком, косясь на Булочку, свернувшуюся на коленях хозяйки), стоило всех восьмидесяти тысяч, уплаченных за фенека.

— Михаил Алексеевич, это было… я даже не знаю, как сказать… — начала Ксюша.

— Профессиональная работа, — подсказал я.

— Я хотела сказать «самое милое, что я видела в жизни», но ваш вариант тоже подходит.

Саня шёл чуть позади и наконец позволил себе то, что сдерживал последние десять минут. Смех вырвался из него. Долгий, задушенный, от которого он согнулся пополам и упёрся ладонями в колени.

— «У-тю-тю»! — простонал он. — «У-тю-тю», Мих! Панкратыч! На корточках! Перед крысой! Я чуть не умер, клянусь, я чуть не умер прямо там, у прилавка!

— Не крыса, а фенек, — автоматически поправил я. — Шестой уровень ядра. И не перед крысой, а перед любовью. Она, знаешь ли, заставляет людей делать вещи и пострашнее.

Саня выпрямился, вытер глаза и посмотрел на меня с серьёзностью. Без ухмылки, с фингалом, отодвинутым на второй план, просто открыто и внимательно.

— Это ты сейчас про Панкратыча? — спросил он.

— Про Панкратыча, — ответил я.

Он кивнул. Не стал уточнять. Правильно сделал.

Мы дошли до клиники. Ксюша и Саня зашли внутрь. Я остановился на крыльце.

Часы на телефоне показывали одиннадцать сорок. До обеда ещё далеко. Следующий приём в два. Время есть.

Незакрытый и тяжёлый гештальт, лежал в груди камнем с прошлой ночи. Я обещал сегодня извиниться перед Олесей.

Поэтому повернул налево. Пять минут ходьбы до кафе «У Марины».

Олеся протирала столики.

Она стояла спиной ко входу у дальнего окна, и ровными, круговыми движениями, тряпкой водила по столешнице. Хвост волос собран резинкой на затылке. Тёмно-зелёный фартук с вышитым логотипом кафе на нагрудном кармане. Джинсы, кеды, тонкая золотая цепочка на шее.

Колокольчик звякнул, когда я вошёл.

Олеся обернулась. Увидела меня. Лицо у неё мгновенно затвердело. Было то самое выражение, с каким она забирала суслика из клиники: вежливое, отстранённое, с поджатыми губами и глазами, смотрящими сквозь.

— Здравствуйте, Михаил, — произнесла она ровно. — Мы ещё не открылись. Через полчаса приходите.

— Лесь, — я остановился в двух шагах от её столика. — Я не за кофе. Я пришёл извиниться.

Тряпка в её руке замерла. Серые, внимательные, глаза остановились на моём лице.

Я набрал воздуха.

— Я знал, что произойдёт в вашем кафе, — сказал я. — Это мой друг. Саня. Я сам попросил его посидеть здесь в тот день. Он облил Комарову чаем, устроил скандал, разнёс столик. Всё это произошло потому, что я его сюда отправил. Из-за моих дел, Лесь. Из-за клиники. Я подставил тебя под этот скандал, и мне правда очень стыдно.

Я замолчал. Стоял и смотрел ей в глаза. Я готов был принять любой ответ.

Олеся молчала. Секунду. Две. Три.

Потом тряпка опустилась на стол. Олеся выпрямилась. И по её лицу, от подбородка к скулам, медленно что-то прошло. Это было оттаивание.

— Ладно, — сказала она тихо. — Проехали.

Она помолчала. Повертела тряпку в руках, посмотрела в окно, и снова на меня.

— Хотя Марина до сих пор валерьянку пьёт, — добавила она, и в голосе мелькнула тень усмешки. — Ей на костюм чай попал, а Марина решила, что теперь кафе закроют. Две ночи не спала.

— Передай Марине мои извинения. Лично приду, если нужно. Я серьёзно.

Олеся кивнула. Помолчала ещё. И вдруг выдохнула с облегчением.

— Слушай, Миш… Я тоже хочу извиниться. За то, что вспылила, — начала она. — Я тогда на тебя наорала в клинике, наговорила лишнего, хлопнула дверью. Это было… ну, типичная женская реакция, честно говоря. Я за суслика переживала, нервы на пределе, а тут ещё этот парень с фингалом в твоей приёмной, и у меня всё сложилось в одну картинку, и…

Она махнула рукой.

— В общем, меня тоже переклинило. Эмоции, стресс, всё сразу навалилось. Я не должна была так реагировать, Миш. Прости.

Что-то тёплое шевельнулось под рёбрами.

— Ничего, Лесь. Всё понимаю. Мир?

— Мир, — она протянула руку.

Я пожал её. Ладонь у неё была тёплая, чуть влажная от тряпки, и я отпустил быстрее, чем хотел, потому что молодая биохимия уже начинала посылать невесомые сигналы, с нормальным мужским поведением в формате «сосед извиняется перед соседкой».

Отступил на полшага. И, желая закрыть тему окончательно, чтобы между нами не осталось ни одного недоговорённого угла, произнёс:

— Спасибо, Лесь. Я правда не хотел лезть… Просто понимаю, как это всё выглядит со стороны. И я очень уважаю ваши отношения с Кириллом. Ты замечательная девушка, и ему с тобой очень повезло. Я не хотел быть тем соседом, который приносит проблемы в вашу пару.

Олеся замерла.

Рука с тряпкой повисла в воздухе. Серые глаза, теплые и мягкие секунду назад распахнулись. Рот приоткрылся. Брови медленно поползли вверх.

— Отношения?.. — переспросила она голосом, в котором недоумение мешалось с чем-то ещё, чему я пока не мог подобрать названия. — Девушка Кирилла?..

И начала смеяться.

Громко, запрокинув голову и прижав ладонь к животу.

Смех заполнил пустое кафе от пола до потолка. Отразился от стен. Зазвенел в стёклах. Колокольчик над дверью откликнулся тихим перезвоном и замолк.

Я стоял и смотрел на смеющуюся Олесю, и мозг, привыкший к катастрофам, лихорадочно перебирал варианты: что я сказал? что не так? почему она смеётся?

Олеся вытерла глаза тыльной стороной ладони. Отдышалась. Красная, мокрая от слёз, с блестящими глазами и дрожащими от смеха губами.

— Покровский, — произнесла она, и голос у неё ещё вибрировал. — Ты нормальный вообще⁈

Пауза.

— Я его сестра! Родная! — вдруг заявила она.