Глава 2

Мужик дёрнул руку. Локоть выпрямился, шея покраснела от натуги, и бицепс под курткой раздулся так, что Саня отчётливо услышал треск подкладки. Рука осталась на месте.

Артур держал его запястье одной ладонью и даже не переступил с ноги на ногу. Выглядело это настолько нелепо, что Саня, сидевший на полу после того как шатнулся от чужого кулака и приложился копчиком о кафель, забыл про страх и смотрел на происходящее, приоткрыв рот.

Рёв заполнил приёмную. Левая рука пошла Артуру в висок, кулак по корявой дуге. Артур переместился на полшага вбок, подшагнул под левую руку и перехватил её за предплечье. Никакой уличной суеты, никакого рывка. Два движения, каждое из которых выглядело так, будто он поправлял поводок упрямому зверю.

Тихий сухой хруст.

Колени мужика подломились, и двухметровый бык грохнулся на кафель. Артур держал его правую руку как на рычаге, локоть и запястье зафиксированы под углом, от которого у Сани заныло собственное плечо.

Ксюша выглянула из-за стойки. Очки съехали, она придерживала их одной рукой, а второй цеплялась за край столешницы.

— Я задал вопрос, — Артур чуть надавил на сустав, и мужик дёрнулся всем телом. — Здесь лечат, а не дерутся. Ты ничего не перепутал, дядя?

Из горла на полу вылетали обрывки слов, перемешанные со стонами и тяжёлым сивушным дыханием.

— Пус-сти… руку… сломаешь…

— Уже сломал, — Артур поправил хват. — Вывих, если быть точным. Вправят в травмпункте. Или я могу добавить, и тогда поедешь в хирургию. Выбирай.

Саня смотрел на Артура. Помятый, невыспавшийся парень стоял над мужиком, который утром нависал над самим Михаилом.

Саня решил, что с этим Артуром лучше дружить.

— Пусти, — мужик скулил. — Я понял. Всё, понял.

Артур посмотрел на Саню. Потом на Ксюшу. Разжал пальцы и отступил на шаг, убрав руки за спину. Мужик остался на коленях, прижимая вывернутую руку к животу, и подвывал в голос. По его красному лицу текли слёзы.

— Тебе лёд нужен, — сказал Артур. — Ксюш, есть лёд?

Ксюша сглотнула, поправила очки обеими руками и кивнула.

— В холодильнике стационара. Сейчас принесу, — ответила она.

И скользнула к двери стационара, стараясь обойти лежащего мужика, вернулась с пакетом замороженного физраствора и протянула его Артуру. Тот присел рядом на корточки и приложил пакет к его предплечью.

— Держи. Через час опухнет, потом болеть будет дней пять. Но сустав цел, я контролировал, — обозначил он.

Мужик всхлипнул, принял пакет здоровой рукой и прижал к больной. Огромный, двухметровый, он сидел на кафеле и выглядел маленьким.

Саня поднялся с пола, потирая копчик. Ощупал челюсть, мужик его так и не достал, но от рывка назад Саня прикусил щёку.

— Ксюш, — он посмотрел на неё. — Ты как?

— Нормально, — Ксюша стояла у стойки и быстро дышала, грудь ходила ходуном, но голос держала ровно. — Шестаков, у тебя кровь на губе.

Саня вытер рот тыльной стороной ладони. Посмотрел на красное пятно. Потом на Артура, тот стоял над мужиком, засунув руки в карманы, и скучал.

— Слушай, Горай, — сказал Саня. — Ты где так научился?

Артур посмотрел на него и промолчал.

* * *

Я вошёл в клинику.

Первое, что я увидел, это мужик на коленях посреди приёмной, прижимающий пакет со льдом к руке и тихо скулящий. Рядом стоял Артур, его руки были в карманах. Саня сидел на краю стойки администратора, прикладывая к губе бумажную салфетку. Ксюша стояла за стойкой, и глаза у неё были круглые, как после взрыва.

На кафеле капли крови, которые могли принадлежать кому угодно.

— Что здесь произошло? — приподнял бровь я.

— Небольшой отрезвляющий урок, — пожал плечом Горай, хрустнув костяшками пальцев.

Понятно. Пьяный пришел качать права. Но с Гораем шутки плохи. Он в молодом теле еще свирепее от гормонов. Таблеточки, что я ему даю от отравления, все-таки помогают. Наш чемпион возвращается. Ух, что будет когда он начнет подниматься по лестнице чемпионата снова.

Я снял куртку, повесил на крючок и прошёл к раковине. Открыл кран, вымыл руки. Холодная вода приятно свела пальцы.

Вытер руки полотенцем и повернулся к мужику.

Он посмотрел на меня снизу вверх, и я увидел мокрые глаза, распухшее предплечье. Рот у него кривился от боли, и нижняя губа тряслась.

— Очнулся? — спросил я. — Отлично. Ваша химера в стационаре. Операция прошла успешно, Ядро мы стабилизировали. Мембрану зашили, панцирь поставили на временную заплатку. С вас шестьдесят тысяч рублей за экстренную хирургию и препараты.

Он уставился на меня. Рот приоткрылся, нижняя губа продолжала трястись, и я видел, что до него доходит медленно, через алкогольную ватную стену.

— Скоко?.. — выдавил он.

— Шестьдесят тысяч, — повторил я. — Пять осколков хитина из мышечного слоя, зашивание мембраны Ядра, экстренный стабилизатор, расходники. Могу расписать поимённо, если хотите квитанцию.

Он замотал головой и тут же скривился, потому что от движения дёрнуло больную руку.

— Нету у меня таких денег, — забормотал он. — Нету. Послушай, Док, она же не моя. Химера, ну. Не моя.

Я посмотрел на него. Совсем недавно он стоял в этих же дверях и требовал лечить «свою тварь». Теперь тварь стала чужой. Закономерная трансформация.

— А чья? — спросил я.

Он облизнул губы. Глаза метнулись к Артуру, к Сане и Ксюше, пересчитывал свидетелей и решал, что можно говорить.

— Арендованная, — выдавил он. — Мне её дали. На бой. Завтра в восемь. На Ваське.

— Где именно на Ваське?

Он замолчал и втянул голову в плечи.

— На Васильевском, — повторил я с терпением. — Какой адрес? Подпольная арена?

Кадык его дёрнулся. Потом он дерганно кивнул, будто от этого кивка зависела его жизнь.

— Линия, — прохрипел он. — Шестнадцатая линия, во дворах. Подвал. Там… ну, бои. Без правил. Подпольная, да.

Я молчал. Шестнадцатая линия Васильевского, это промзона, старые дворы-колодцы, заброшенные подвалы под расселёнными домами. Идеальное место для подпольной арены, соседей нет, полиция заглядывает раз в квартал, а звукоизоляция старых бомбоубежищ глушит любой рёв.

Я знал о подпольных аренах. Самое дно индустрии. Списанных петов, бракованных химер, проигранных фамильяров с просроченными документами выставляли там друг против друга под ставки. Зверей накачивали кустарными стимуляторами, промышленными растворителями и чем-то ещё похуже, и бои шли до смерти одного из участников. Победитель редко жил дольше месяца. Проигравший умирал на полу прямо там.

— Я им должен, — мужик говорил теперь быстро и торопливо, будто спешил выговориться, пока хватало воздуха. — Проиграл четыреста штук. Они дали химеру и сказали, выставишь её завтра, если выиграет, долг списывается. Если сдохнет, то я следующий. Я её и повёз к тебе, потому что она уже еле стояла, а мне её нужно было хоть как-то до завтра починить.

Четыреста тысяч долга и арендованная боевая химера. Подпольный бой, из которого зверь с расколотым панцирем и пробитой мембраной не вернулся бы живым.

— Починить, — повторил я вслух, и голос мой прозвучал очень тихо.

Голова ушла в плечи ещё глубже. Он услышал в моём тоне то, чего не расслышал утром, когда орал на меня в этих же дверях. Утренний крик его бодрил. Тихий голос пугал.

— Я не знал, что она такая плохая, — забормотал он. — Мне сказали, у неё царапина, мол, подлатай и вперёд. А она…

— А она умирала, — закончил я. — Панцирь был расколот. Кто бы ни сказал вам «царапина», он знал, что отправляет зверя на убой. И вас заодно.

Мужик перестал скулить. Медленная мысль поползла по его лицу, он переваривал то, что я сказал. Они знали. Ему дали заведомо мёртвое животное, чтобы он проиграл и остался должен ещё больше. Классическая долговая петля, из которой выбирались только ногами вперёд.

— Сука, — выдохнул мужик. — Сука, они же специально…

— Скорее всего, — подтвердил я.

Я стоял над ним и думал. Химера лежала в стационаре, дышала ровно, заплатка держала, и мне за неё никто не заплатит. Мужик сидел на кафеле, пьяный, побитый, с вывихнутой рукой и четырьмястами тысячами долга, и у него тоже денег не было.

А на Шестнадцатой линии Васильевского стояла подпольная арена, куда завтра в восемь повезут следующего зверя, и послезавтра ещё одного, и через неделю пятерых. Каждый из них хрипел бы на бетонном полу тем же детским голосом: «Помогите… больно…»

— Артур, — я повернулся к нему. — Отпусти его. Пусть сидит.

Артур пожал плечами и отступил к стене.

— Сань, — я посмотрел на своего друга, прижимавшего салфетку к губе. — Принеси стул. И воды.

Саня кивнул, притащил стул из-за стойки и стакан воды. Мужик покачнувшись поднялся с кафеля, и тяжело опустился на стул. Здоровой рукой взял стакан и выпил залпом. Кадык ходил ходуном, вода текла по небритому подбородку.

Я подтащил второй стул и сел напротив. Бок под рубашкой тянуло, обед с Олесей слегка размягчил тугую пружину боли, но она по-прежнему ныла при каждом повороте корпуса.

— Имя, — сказал я.

— Чё?

— Как вас зовут?

Мутные глаза уставились на меня.

— Толик. Анатолий Степаныч.

— Анатолий Степаныч, — я сцепил руки перед собой. — Расскажите мне про арену. Кто держит, сколько зверей, как часто бои. Всё, что знаете.

Толик рассказывал сбивчиво, глотая окончания и путая порядок событий. Я слушал, сортируя информацию по привычке, отсекая шум, выуживая факты.

Арена работала три раза в неделю, вторник, четверг, суббота. Подвал бывшей котельной во дворе-колодце, вход через железную дверь с домофоном. Держал всё некий Гиря, кличка, настоящего имени Толик не знал. Бои шли по двум категориям, обычная и «смертельная», где ставки выше и зверь выходит только победителем или трупом. Толику назначили смертельную.

Сколько зверей содержат, Толик не видел. Его пускали только в зал через чёрный ход, и на обратном пути он слышал за стенами рёв, скулёж и лязг клеток. По звукам, там десятка полтора зверей.

— Охрана? — спросил я.

— Двое у входа. Ещё один внутри, у клеток. Здоровые, в одинаковых куртках. Серьёзные ребята, — ответил он.

— Оружие?

Толик задумался. Морщины на его лбу собрались гармошкой.

— Не видел. Но у того, который внутри, на поясе что-то было. Электрошокер, может. Или дубинка.

Я кивнул. Этого было достаточно.

Артур стоял у стены и слушал. Руки по-прежнему в карманах, лицо спокойное, но я видел, как подрагивает мышца у него на скуле, он считал, прикидывал. Привычка тактика, которая въедается за годы на аренах.

— Что с ним делаем? — Артур кивнул в сторону Толика.

Я посмотрел на мужика. Он сидел на стуле, притихший, прижимая пакет со льдом к распухшей руке. Глаза красные и мокрые. Я слишком часто видел таких тупых, отчаянных, попавших в долговую петлю, из которой Синдикаты и бандиты выжимали последние соки, а потом сбрасывали, как расходный материал. Мне было жаль его примерно так же, как жаль окурок на тротуаре. Он не вызывал никаких чувств.

Зверя жаль. Его — нет. Он притащил умирающую химеру, орал, требовал починить её к завтрашнему бою и замахнулся на Саню, как мне рассказали. Потом вернулся пьянее прежнего и замахнулся снова.

— Саня, — я кивнул в сторону подсобки. — Принеси стяжки.

Саня метнулся в подсобку и вернулся с пачкой пластиковых стяжек, которые Алишер оставил после ремонта. Подошёл к Толику сзади и аккуратно стянул ему запястья за спинкой стула. Толик даже не дёрнулся. Он сидел, раскачиваясь и подвывая, и мне казалось, что он уже не в этой комнате, а где-то в подвале на Шестнадцатой линии, где люди режут должников на ремни.

Я поднялся со стула.

— Артур, — сказал я тихо. — На минуту.

Артур оттолкнулся от стены и пошёл за мной. Мы вошли в хирургию, я прикрыл дверь. Через щель виднелась приёмная, Ксюша за стойкой, Саня рядом с Толиком, тишина, нарушаемая только монотонным подвыванием.

В стационаре, через открытую дверь, тускло светилось багряное яйцо в термовольере. Ровные мягкие толчки пробегали по скорлупе, зародыш спал.

— Вот твой шанс, — сказал я, повернувшись к Артуру. — Этот идиот, прямой выход на подпольную арену. Адрес есть, расписание боёв есть, имя организатора известно. Если хочешь что-то менять в этой индустрии, вот тебе начало.

Артур стоял у хирургического стола и смотрел на свои руки. Те самые руки, которые вывернули сустав двухметровому быку одним движением. Пальцы у него были длинные, с белыми шрамами на костяшках, и он разглядывал их так, будто видел впервые.

— Покровский, — сказал он, и голос у него поменялся. Стал глуше, осторожнее, будто он подбирал слова, боясь задеть что-то хрупкое внутри себя. — Физически я в порядке. Ты видел. Но в голове…

Он замолчал. Потёр ладонью затылок, поморщился.

— «Серпентин-Д» ещё не до конца вывел токсин. Я пью по схеме, утром и вечером, но иногда накатывает. Вот так стою, думаю, планирую — и вдруг всё гаснет. Минуты на три, иногда на пять. Та же пустота, будто выключили свет в голове, и мне плевать на всё — на яйцо, на Вэллора, на арену, на тебя. Потом отпускает, и я снова в норме. Но если меня накроет во время разговора с людьми Гири — они это увидят. И закопают прямо в подвале.

Укус Пустотного Скорпиона. Я сам нашёл след на его пятке в первый вечер, назначил курс «Серпентин-Д» и объяснил, что три с половиной месяца мнимой апатии были не экзистенциальным кризисом, а медленной химической депрессией от паразитарного нейротоксина. Курс уже шёл больше недели. Основная масса яда должна была выйти. Но скорпионий токсин — вещь упрямая, «хвосты» метаболитов задерживались в синаптических щелях и давали вот эти короткие провалы.

— Когда последний раз накрывало? — спросил я.

Артур подумал.

— Позавчера вечером. Минуты на четыре. Саня рассказывал что-то смешное, и я вдруг перестал слышать. Сидел и смотрел в стену.

— А до этого?

— За пару дней до того. Минут на семь.

Интервалы росли, длительность падала. Классическая кривая вымывания остаточного токсина. Через пару недель «хвосты» уйдут окончательно.

— Токсин выводится, — сказал я. — Промежутки между приступами удлиняются, сами приступы короче. Скорпионий яд уже практически разложился, остались метаболиты в синапсах. Ещё две-три недели, и забудешь.

Артур поднял голову и посмотрел на меня.

— А если накроет завтра? Или послезавтра, когда я буду в подвале на Шестнадцатой линии, и напротив меня будет сидеть человек по кличке Гиря?

Я помолчал. Потом подошёл к стеллажу и открыл нижний ящик. Среди упаковок с расходниками лежала коробка с надписью «Экстренные», в которой я держал препараты на крайний случай. Достал маленькую ампулу с прозрачной жидкостью и повертел в пальцах.

— «Кортекс-Альфа», — сказал я. — Стимулятор короткого действия. Если почувствуешь, что накрывает, раздавишь ампулу, вдохнёшь пары. Туман рассеется на два-три часа. Есть побочка, это тахикардия и бессонница до утра. Но ты будешь в сознании и в тонусе.

Артур взял ампулу, покрутил и убрал в нагрудный карман.

— Но решать тебе, — добавил я. — Если не готов, мы просто сдадим этого кретина полиции, они проведут рейд по адресу, и забудем. Кому-нибудь другому достанется эта арена.

— Кому-нибудь другому, — повторил Артур.

Он повернулся к двери стационара. Через щель между косяком и створкой пробивался тёплый багряный свет. Яйцо пульсировало мерно, и эти ровные толчки я чувствовал по эмпатии даже отсюда, глубокое, сонное биение маленького Ядра.

Артур смотрел на этот свет. Я видел, как менялось его лицо, мышцы у рта подобрались, подбородок опустился, и в глазах появилось выражение, от которого мне стало не по себе. Человек, принявший решение и готовый за него ответить.

— Нет, — сказал он. — Не кому-нибудь. Нужно с чего-то начинать. И я пожалуй займусь этим аккуратно.

Я кивнул. Ожидаемо.

— Тогда начнём с малого. Сперва разведка. Никакого геройства, никаких драк. Ходишь, считаешь. Сколько зверей, какая охрана, где входы и выходы. Потом возвращаешься и рассказываешь мне, — обозначил я.

Артур посмотрел на меня, и уголок его губ дрогнул в подобии усмешки.

— Покровский, — сказал он. — Ты хитрый.

— Я старый, — поправил я. — Это эффективнее.

Из приёмной донёсся голос Ксюши:

— Михаил Алексеевич, к нам кто-то едет.

Я вышел из хирургии. Ксюша стояла у окна и смотрела на улицу через жалюзи, раздвинув пластины двумя пальцами. Саня подошёл к ней и заглянул через плечо.

За окном, у крыльца клиники, тормозил бело-синий «Форд» с включённой мигалкой. Мигалка работала беззвучно, синие всполохи скользили по мокрому асфальту. Передняя дверь открылась, и из неё вышел крепкий сержант. За ним второй, из задней двери, помоложе, с папкой планшетом.

Полицейские. А этих-то чего вдруг принесло?

Толик в углу перестал подвывать. Он скосил глаза к окну, увидел мигалку, и красное опухшее лицо перекосило.

— Док, — прошептал он сипло. — Ну зачем… ну зачем ты так…

Колокольчик над дверью звякнул.

Сержант вошёл первым, придержав дверь напарнику. Коренастый, с обветренным лицом и спокойными глазами, словно его давно ничем не удивить. Напарник был совсем молодой, с тонкими усиками и планшетом наготове, он встал чуть позади и уже строчил что-то стилусом.

Сержант окинул взглядом клинику. Стойку администратора, стеллаж с пузырьками, кафель с бурыми пятнами эфирной крови. Потом его взгляд упал на Толика, привязанного к стулу стяжками, и задержался.

Прошёлся по Сане с салфеткой у губы, по Ксюше за стойкой, по Артуру в дверях хирургии. Добрался до меня.

— Пет-пункт Покровского? — спросил он буднично. — Сержант Дёмин, двадцать третье отделение. Вызов о нападении и жестоком обращении с питомцами. Кто потерпевший?