Глава 2

Сияние за фальшстеной набирало силу.

Стыки листов из тонких полосок разгорелись в прожекторные щели, и тёплые волны мощно, одна за другой шли по стационару. Рука сама дёрнулась к смарт-браслету. Экран моргнул, поймал сигнал из-за стены, и я уставился на цифры, которым отказывался верить.

Показатели дракона росли. Не ползли, как положено у детёныша на хорошем корме, а шли скачками, плотность Ядра прыгала ступенями вверх, эфирный фон вокруг купола зашкаливал за все известные мне детские нормы.

Прямо сейчас, за свежей фальшстеной, в кварцевом инкубаторе, шла эволюция. Без стимуляторов и внешней подпитки и единой предпосылки в анамнезе.

Стационар не спал. Пуховик стоял у решётки вольера навытяжку, забыв про плед, и смотрел на светящиеся щели. Искорка приподнялась в аквариуме, геккон выполз на край грелки. Даже Паскаль на шкафу перестал притворяться деталью интерьера и открыл оба глаза.

— В смысле — не скажешь? — громко спросил Артур у стены.

Я обернулся. Наш будущий чемпион лиги стоял посреди стационара и разговаривал с фальшстеной, активно жестикулируя. Со стороны зрелище тянуло на вызов психбригады.

— Как это «рано»? Ты мне в голову влез, представился и замолчал на самом интересном! Я твой проводник или где?.. Чего?.. Какой ещё «горизонт событий», ты дитё, тебе про горизонты рано!

Я сделал единственное, что мог, мягко накинул эмпатическую сеть в сторону купола, как накидывал её на самых пугливых пациентов. Чтобы уловить хоть краем уха, хоть отзвук.

Сеть легла на стену. Не на фальшстену из гипсокартона, на другую. Гладкую, без единой щели, ментальную стену, по сравнению с которой любая защита любого зверя из моей практики была занавеской. Меня не отталкивали и не гнали. Меня просто не пускали. Столько месяцев я считал его немым. А он, выходит, всё это время молчал.

С верхней жёрдочки грохнуло крыльями. Феликс подпрыгивал на насесте всё выше, и выдержка его лопнула с треском:

— Товарищ Горай! Транслируйте директиву! О чём вещает чешуйчатый авангард⁈ Грядёт цунами? Падение астероида? Козни мирового капитала⁈

— Да погоди ты! — отмахнулся Артур, послушал ещё, и лицо у него вытянулось. — Так. Ладно. Перевожу, как понял.

Он повернулся к нам с Феликсом, набрал воздуха и закатил глаза.

— Значит, так. Он говорит, что всё помнит, что было, помнит зачем переместил нас сюда и у него есть план. Но никакой конкретитки он не скажет. Цитирую: «чтобы вы дров не наломали». Что-то там про временную линию, которую нельзя ломать… не понял я эту часть, честно. Дальше от нас двоих требуется объединить усилия. От меня и от тебя, док. Зачем и против чего, раскроет позже, когда… — Артур прислушался и повторил с чужой интонацией: — «Когда вырасту». Сам он пока никуда не пойдёт. Говорит, слаб ещё. И ещё говорит… — тут Артур поморщился, — что у тебя, Док, кормят хорошо. Это прямая цитата, если что.

— Передай, что польщён, — сказал я. — Кухню хвалит существо, которое знает будущее. Это лучший отзыв в истории моей клиники. Теперь мои вопросы. Как он себя чувствует? Боли, дискомфорт, что там с этим ростом изнутри?

Артур прислушался, шевеля губами.

— Говорит… растёт и чешется. Всё чешется. Изнутри тоже. Просит… — он хмыкнул, — просит тепло не убавлять и рыбы больше.

— Рыбы больше, — повторил я. — Диагноз здорового растущего организма, зафиксировано. Дальше, эволюция сейчас, это норма для него или экстренный режим?

— Говорит, «так надо». Всё, Док, больше не расшифровывает. У него на половину вопросов один ответ: «так надо».

— Разрешите вопрос по существу! — Феликс вытянулся на жёрдочке в струну. — Директива по продовольствию! Увеличить пайку личному составу в целом или только чешуйчатому авангарду⁈

Артур прислушался, и по лицу его расползлась ухмылка.

— Он говорит: «сове тоже можно». Феликс, тебя дракон премировал.

— Служу Покровскому пет-пункту! — гаркнул Феликс, и по тому, как он приосанился, стало ясно, что Вэллор только что занял должность где-то между командармом и политбюро.

— А мне… — Артур снова прислушался, и голос у него подобрался. — Мне он поручает идти на арену. В легальную лигу. Зарабатывать имя и авторитет. Говорит, это понадобится. Для чего понадобится, «позже». У него вообще всё «позже», у этого…

Артур внезапно моргнул. Постоял, наклонив голову, как человек, у которого посреди разговора оборвалась связь, и растерянно развёл руками.

— Всё. Сказал, что устал, и уснул. Просто взял и вырубился. На полуслове.

Сияние за фальшстеной послушно пошло на убыль, толчки тепла стали реже и из щелей сочился уже только обычный жар инкубатора. Браслет пискнул: показатели встали на новом уровне и замерли. Дракон спал.

— Отбой тревоги, — прокомментировал Феликс с глубоким разочарованием. — Директива не получена. Авангард отбыл на боковую.

Я ещё раз посмотрел на браслет. Новые показатели дракона стояли ровно, организм закрепился на очередной ступени и ушёл в сон без последствий. Врач во мне сделал две пометки, пересмотреть нормативы кормления в сторону «рыбы больше» и завести на этого пациента отдельный журнал наблюдений, потому что в стандартную карту существо, которое знает будущее и хвалит кухню, уже не помещалось.

В приёмную мы с Артуром вышли молча, и молчание было двух сортов, моё врачебное и его контуженное.

Горела одна лампа над стойкой. Артур добрёл до стула для посетителей, сел и некоторое время смотрел в тёмный проём с плёнкой.

— Миш, — сказал он. — Ну и что будем делать?

— Мне-то проще всех, — я пожал плечами. — Моя функция определена и озвучена, я кормовая база. Продолжаю кормить хорошо, жду дальнейших директив.

— Смешно ему… — Артур потёр лицо ладонями. — А мне на арену надо. Вот прямо поручено. Дракон, который знает будущее, поручил мне идти в лигу. А я туда даже войти не могу, у меня нет пета. Вэллор в инкубаторе, Искорка меня не пускает… Замкнутый круг какой-то.

— Не замкнутый, в этом вся и беда, — я прошёлся вдоль стойки, прикидывая. — Слушай сюда. Побудь у меня неделю. Прямо тут, в клинике. Возись с Искоркой каждый день, играйте, тренируйтесь, корми её с рук. Сопряжение, это контур, а контуры иногда пробиваются долгим ручным контактом там, где не сработал разовый разряд. Я такое видел с Шипучкой, когда система уступила. Гарантий нет. Но шанс есть.

Артур поднял голову, и в глазах у него снова затеплилось.

— Я согласен. Мне и жить сейчас негде, честно говоря… — он не договорил. — Согласен, короче. Где тут у тебя можно упасть?

— Да как обычно, на раскладушке. И вот ещё что, — добавил я, пока мысль не остыла. — Про сегодняшнее молчим. Всё, что за фальшстеной, и всё, что у тебя теперь в голове, наружу не выходит. Круг посвящённых, ты, я и комендант. Остальным будем рассказывать дозированно, по мере необходимости и моими словами.

— Обижаешь, Миш, — Артур глянул на меня почти сурово. — Я месяц отработал среди тех, кто за лишнее слово в мешок зашивает. Молчать я теперь умею лучше прежнего.

Раскладушку я извлёк из недр шкафа в подсобке. Раскладушка была со скрипом на каждый шарнир, помнившая ещё Ксюшины ночные дежурства. К ней прилагался комплект белья и подушка.

Артур принял всё это хозяйство с благодарностью бездомного, каковым, подозреваю, он последний месяц и был.

— Условия постоя простые, — сказал я, пока он воевал с шарнирами. — Душ в стационаре, кухонный угол с недавних пор в подсобке, кормовой склад не трогать. За постой отрабатываешь, полы по вечерам твои, ночные кормёжки геккона делите с Феликсом по чётным и нечётным дням. И главное, с комендантом не спорить. Себе дороже.

— Подтверждаю! — донеслось сверху.

— Принято, — Артур наконец победил раскладушку и уселся на неё, проверяя на скрип. — Слушай… а ведь неплохо. Крыша, работа, зверь для тренировок и дракон-комментатор. У меня месяц назад из всего этого была только сумка и яйцо.

Я смотрел, как он раскладывает своё скрипучее ложе между стойкой и стеной, и думал о том, что в смету нового крыла я не зря заложил ординаторскую. Просторную, с диваном и нормальным душем. Потому что клиника моя на глазах превращалась в постоялый двор для неприкаянных героев и их фамильяров, и тенденция эта, судя по всему, планировала только крепнуть.

— Спокойной ночи, Миш, — Артур улёгся, и раскладушка отозвалась всеми шарнирами сразу. — И спасибо.

— Спокойной. Феликс, гостя не досматривать, он свой.

— Есть не досматривать! — с сожалением отозвались с жёрдочки. — Объект под охраной! Гостю выдано одеяло! Отбой по расписанию!

Я вышел и запер за собой дверь клиники, в которой теперь спали дракон со знанием будущего, его контуженный всадник и комендант, довольный жизнью как никогда.

До кафе я добрался к самому концу Олесиной смены.

Она вышла в куртке поверх формы, увидела меня у крыльца и просияла так, что фонарь над входом сделался лишним. Мы взялись за руки и пешком пошли домой, через ночной город.

Питер летом ночью хорош по-особенному. Небо не гаснет до конца, держит над крышами серо-жемчужную полосу, дворы тёплые и даже проспекты к ночи стихают до полушёпота. Мы шли не торопясь, и я чувствовал, как из меня по капле выходит этот бесконечный день с драконьими директивами.

Олеся отчиталась о своём дне, смена прошла бойко, к вечеру размели все эклеры, а Марина отпустила её завтра пораньше. Дальше отчёт свернул в русло, которое я про себя уже называл штабным.

— Я списки составила, — сообщила она с гордостью. — Что приготовить, когда твои приедут. Пирог с капустой, ты говорил, отец любит. Утка, если заранее предупредят. И скатерть я нашла в коробках, бабушкину. Как думаешь, твоей маме скатерть важна?

— Маме важно всё, — честно сказал я. — Но больше всего ей важна ты, так что скатерть может выдохнуть.

— Вот поэтому я и волнуюсь, — Олеся вздохнула и тут же перескочила: — А этот твой… Шторм сегодня опять охотился на собственные искры. Мурчит, искрит и сам же на искры прыгает. Полчаса. Я думала, помру со смеху. Миш, я тут подумала… Я хочу его тренировать.

— Кого?

Она запнулась, сообразив, что забежала вперёд собственного рассказа, и засмеялась.

— Ой. Ну… леопардёнка нашего. Я хочу его тренировать по-настоящему. Как боевого пета. Только не как для арены, а для дома. Чтобы слушался, чтобы защищал.

Я хмыкнул. Разговор, который я собирался когда-нибудь осторожно начать сам, Олеся начала первой.

— Ты представляешь, что это за работа? Электрический леопард, это не собачка «дай лапу». Это месяцы ежедневной дрессуры. Это покусанные руки, причём твои. Это удары током, тоже твои, он в азарте искрит, и искрить будет сильнее по мере роста. Это режим, от которого нельзя отступать ни на день, иначе всё насмарку.

— Знаю, — спокойно сказала Олеся. — Я почитала уже кое-что. Руки заживут, ток я и так от него ловлю через день. Зато у нас дома будет воспитанный хищник, который охраняет нас и квартиру. Лучше воспитанный хищник, чем электрошокер на диване. Он же всё равно вырастет, Миш. Вопрос только, каким.

Я посмотрел на неё. В жёлтом свете фонарей шла женщина, которая голыми руками схватила искрящего зверя, потому что «ему было страшно», а теперь собиралась воспитать из него защитника дома.

— Договорились, — сказал я. — Завтра принесу тебе лучшую монографию по эфирным хищникам. Штудировать будешь как миленькая, с конспектом. Но начнём с главного. Чтобы тренировать зверя, ему нужно имя. Настоящее, постоянное. Имя, это первый шаг к привязке, зверь должен знать, что зовут его, а не вообще.

— А я уже, — Олеся остановилась, развернулась ко мне и победно поцеловала. — Ты не заметил, а я его уже назвала. Шторм. Он когда мурчит и искрит, у нас в эркере пахнет грозой. Самый настоящий шторм, только маленький и любит сыр.

Шторм. Звучное, короткое, с раскатом. Зверю пойдёт, а через год, когда в этом звере будет тридцать кило мышц и статики, оно перестанет быть авансом.

— Шторм так Шторм, — согласился я. — Утверждаю. Заносим в карту. Из практического, тренировать будешь в перчатках, у тебя же кондитерские есть, плотные? Вот в них. Пока у него зубы молочные и разряды детские, надо ставить правильные привычки, его и твои. И первые недели только игровые команды, никакого «фас», это я тебе как врач и как монография говорю.

— В перчатках так в перчатках, — покладисто согласилась Олеся.

Наш эркер мы увидели ещё с угла, в тёмном ряду окон он один слабо, уютно вспыхивал изнутри голубыми искорками, размеренно, как маяк. Шторм сидел на подоконнике и встречая мурчал в стекло. Служба, о которой он ещё не знал, уже началась.

* * *

Утро встретило меня сюрпризом ещё с порога.

Я хотел отпереть клинику своим ключом, но уже было открыто, шагнул в приёмную и остановился. Из глубины, от стойки шел дружный, ничем не сдерживаемый хохот.

Картина открылась такая. Вокруг стойки, сдвинув стулья кружком, сидела вся моя гвардия, Ксюша с кружкой в обнимку, Денисов с блюдцем на колене, Артур на стуле задом наперёд, а в центре композиции возвышался Саня и, судя по позе, дожимал кульминацию.

— … значит, контекст, — Саня держал паузу, как артист разговорного жанра. — Мне лет шестнадцать, я у бабы Зины во дворе за гаражи её хлам таскаю. И среди хлама, тапок. Один! Войлочный! А на этом тапке, я точно знаю, её Барсик три года спал безвылазно, а Барсик у бабы Зины был зверь третьего уровня, серьёзный кот. И я этот тапок несу на барахолку, к барыге, который «артефактами» торгует. И вот он берёт тапок, подносит к своему детектору, а детектор — пи-пи-пи! Фонит! Честно фонит, зуб даю, эфирный след-то настоящий! И барыга такой, шёпотом: «Беру за восемьсот. Заряженная вещь». Восемьсот рублей! За тапок!

— А второй? — сквозь смех выдавила Ксюша. — Второй тапок где⁈

— А второй я ему на следующей неделе принёс! — гордо объявил Саня. — Со скидкой! Как парный артефакт! Сказал, по отдельности они «фазу теряют»!

— Это же… — Денисов пытался вдохнуть и договорить одновременно, — это же чистое мошенничество!

— Это маркетинг! — оскорбился Саня. — Товар фонил? Фонил! Кот на нём спал? Спал! Я за достоверность отвечал головой!

Приёмная грохнула. Денисов, наш образцовый, хохотал в голос и утирал слёзы. Артур ржал, уронив лоб на спинку стула. Ксюша повизгивала.

Я стоял в дверях, смотрел на это безобразие, и внутри у меня разливалось тепло. Пол года назад в этих стенах был я, ржавая дверь и долги. Теперь тут сидели люди, которые пришли на работу за полчаса до смены, просто чтобы попить чаю друг с другом.

Это уже не штат сотрудников. Это была команда, а если совсем честно, то семья. В прошлой жизни я тридцать лет вёл утренние планёрки, по регламенту, с повесткой, с кофе из аппарата в коридоре. За тридцать лет ни на одной из них никто ни разу не смеялся так, чтобы утирать слёзы. Теперь я знал, чего именно там не хватало.

Пряники, как выяснилось из обрывков, притащил Артур, купил вечером на свои последние в благодарность за постой, а Ксюша с утра заварила «нормальный чай, а не эти ваши пакетики».

Даже кружку Артуру уже выделили персональную, со сколом, но с котом. Постоялец врастал в коллектив. Жаль только, что ненадолго. Я знал, что он скоро уйдет. Да и остальные догадывались. Но он должен был понимать, что его здесь всегда ждут.

Потом меня заметили.

Смех оборвался. Все четверо синхронно выпрямились, Саня попытался спрятать за спину пряник, Денисов придал лицу планёрочную строгость.

Я выдержал паузу. Обвёл собрание строжайшим главврачебным взглядом.

— Вольно, — сказал я. — Докладываю, начинать смену с чаепития, грубое нарушение всех протоколов, какие у нас есть.

Пауза. Четыре пары глаз уставились на меня.

— Потому что утро надо начинать с кофе! — расплылся в улыбке я. — Но если иногда, то можно. Налейте и мне кружку. И пряник верните на стол, Шестаков, я его видел.

Из стационара доносилось посапывание, ночная смена в лице коменданта отсыпалась после дежурства, сунув голову под крыло, и не подозревала, что премию «сове тоже можно» команда уже отложила ей в отдельное блюдце.

Рабочий день покатился своим чередом, под привычный уже аккомпанемент перфоратора за стеной. Орлы Алишера выводили стены нового крыла, пациенты шли потоком пожиже вчерашнего, и к обеду я выкроил десять минут заглянуть в стационар, проведать постояльца.

Постоялец времени не терял.

Посреди стационара, на расчищенном пятачке, шла тренировка. Артур стоял в центре, а вокруг него работала Искорка. Именно работала, по короткому свисту она делала выпад, по щелчку пальцев замирала в фиксации, распластавшись и прижав голову, по открытой ладони откатывалась назад, разрывая дистанцию. Чешуя её горела ровным рабочим огнём, движения были точными.

Я застыл в дверях и досмотрел связку до конца.

Он управлял боевым петом третьего уровня без эмпатического сопряжения. Вообще без канала. Ни волны, ни контура, ни той невидимой ниточки, по которой хозяин обычно ведёт зверя. Только голос, свист, пальцы и глаза. Он читал её язык тела точнее моего сканера, видел микросдвиг веса за долю такта до прыжка, ловил разворот ушных валиков, дышал с ней в одном ритме. Это была не дрессура из учебника. Это было двуязычие.

Гениально. Парень, которого не пустил контур, взял и выучил язык зверя напрямую.

Контур его, к слову, я утром просканировал, под предлогом планового осмотра постояльца. Браслет показал ровную, здоровую картину, ни травм, ни блокад, ни врождённых аномалий. Чистый контур, который не пускает рвущегося к нему зверя. После ночного сеанса драконьей связи загадка перестала ей быть и переехала в раздел закономерностей, но вслух я этого пока не формулировал даже себе.

А зверь отвечал взаимностью. Я приоткрыл эмпатию и услышал то, чего не слышал от Искорки долгие месяцы:

«…работаю!.. живая!.. ещё связку!.. смотри, как могу!..»

Жар в её чешуе держался не спадая со вчерашнего вечера, сутки ровного рабочего огня после месяцев остывшей золы. Медицинский факт был налицо, и факт этот стоил любых микстур. Лучшим лекарством от эфирной депрессии для боевого зверя оказался человек со свистком, который принимает тебя всерьёз.

— Выпад. Фиксация. Наза… — Артур осёкся на полукоманде, резко обернулся к фальшстене и рявкнул в пустоту: — Нет! Никто форму не растерял, ящерица ты переросток! Это называется «разминка»! Раз-мин-ка! Не хочешь смотреть, спи дальше!

Искорка вопросительно замерла. Я деликатно кашлянул.

— Проснулся, значит.

— Проснулся и комментирует, — Артур страдальчески возвёл глаза к потолку. — У меня в голове теперь спортивный канал, Док. С одним ведущим. Ведущий считает, что выпад у Искорки «вчера был резче», а я «завалил темп». Ему чуть больше месяца от роду, он яйцо покинуть не может, но темп я завалил!

За фальшстеной довольно полыхнуло. Кто-то там был в полном восторге от собственного остроумия.

Из вольера тем временем доносилось нарастающее сопение. Пуховик стоял, просунув нос между прутьями, и следил за каждой связкой Искорки.

«…я тоже так могу!.. я лучше могу!.. выпустите меня, я покажу!..»

— Завтра, — сказал я ему. — Завтра и покажешь.

Я посмотрел на Искорку, которая пружинила на лапах и требовательно ждала продолжения, на её ровный боевой огонь, и решился.

— Артур. Просьба. Дай мне пару таких уроков. С Пуховиком. Контур у нас с ним есть, а вот этой физической дисциплины, команд и выдержки, нет. Он у меня умный, но воспитан как диванный кот весом в центнер. Четвёртый уровень на одной эмпатии, это баловство, сам понимаешь.

— Без проблем, — Артур ухмыльнулся, и в ухмылке проступил будущий тренер лиги. — Утром или вечером?

Я честно вспомнил себя вечернего, выжатого, с гудящими ногами, мечтающего о стуле.

— Утром. Вечером из меня дрессировщик никакой.

— Тогда в семь, до приёма.

— В половине восьмого, — поторговался я. — И без фанатизма, пациенту сто с лишним кило, а тренеру, между прочим, шестьдесят один год.

— Тренеру двадцать один, — прищурился Артур. — Я видел, как ты мешки со шпаклёвкой таскаешь. В семь пятнадцать, Док, и это моё последнее слово. Свисток за мной.

Из вольера донеслось торжествующее «фр-р»: запись на семь пятнадцать была услышана и одобрена.

Ближе к закрытию поток иссяк, и я подозвал Ксюшу к рабочему компьютеру.

— Так, Ксения. Садись, разговор денежный. Новое крыло достроят, и его надо чем-то наполнять. Делим работу. Медицинское оборудование я беру на себя, это операционные столы из нержавейки с подогревом, эфирограф, бестеневые лампы, вся диагностика. Есть у меня одно мероприятие на примете, где это можно взять разом и по уму, — про Корпоративный аукцион я распространяться не стал, ей хватало забот и без гольдмановских затей. — А с тебя всё остальное. Мебель. Целиком.

— В смысле… вся? — Ксюша моргнула.

— Вся, — я стал загибать пальцы. — Новая стойка регистрации, чтобы не стыдно. Стулья в зону ожидания, удобные, на которых человек с больным зверем может просидеть час и нас не возненавидеть. Шкафы со стеклянными дверцами под твою картотеку. В ординаторскую диван и стол. Выбирай сама, сравнивай, торгуйся. Счета скидывай мне, бюджет обсудим по верхней планке.

По мере перечисления Ксюша выпрямлялась на стуле, и глаза разгорались хозяйским огнём. Шкафы со стеклянными дверцами добили её окончательно, картотека была её государством, а я только что выделил этому государству новые границы.

— Я всё посчитаю, — она уже открывала вкладки, по три за раз. — Я знаю, где стулья нормальные, давно смотрела! По четыре двести, металлокаркас, их мыть можно! И стойку я присмотрела ещё в мае, тысяч шестьдесят выйдет с доставкой, но она на века!..

— По верхней планке в триста тысяч на всё, — уточнил я, пока государственный аппетит не разогнался. — Уложишься, остаток твой, на картотечные нужды.

Судя по хищному блеску за очками, укладываться она собиралась с запасом.

— И последнее, — я дождался, пока она обернётся. — Дай объявление на профильные сайты. Два. Нам нужен второй администратор. И ещё один врач, в помощь Кириллу.

Вот тут она осеклась. Пальцы над клавиатурой замерли, и по лицу тенью прошло то, чего я ждал и к чему был готов, короткий, почти детский испуг. Сменщица. Замена.

— Ксения, — сказал я спокойно, глядя ей в глаза. — Клиника выросла. Ты видела график, мы вдвоём с Кириллом уже не вывозим приём, а ты работаешь за троих и однажды свалишься, и вот тогда нам всем действительно конец. Новые люди будут работать у тебя. Ты старший администратор этой клиники, параллельно мой ассистент, ты знаешь тут каждую карточку и каждого кота. Твоя задача, не уступить место, а выстроить смену под себя. Поняла?

Ксюша выдохнула, испуг в глазах сменился уже знакомым огнём, только теперь с оттенком державности.

— Поняла, Михаил Алексеевич. Я напишу такую вакансию… — она хрустнула пальцами над клавиатурой, — что случайные люди испугаются ещё на первом абзаце.

Через десять минут она позвала меня обратно и с выражением зачитала черновик:

— «Требуется администратор в ветеринарную клинику. Обязанности: регистратура, картотека, работа с людьми и зверьми в равных пропорциях. Требования: грамотность, стрессоустойчивость, отсутствие страха перед совами, хамелеонами и крупными кошачьими. Стрессоустойчивость проверяется на собеседовании. Практикой». Ну как?

— Про сов оставь, — оценил я. — Сэкономит нам три четверти собеседований.

— А я про что, — Ксюша удовлетворённо кивнула и застучала дальше. — Теперь врача… «Требуется ветеринарный врач-фамтех. Опыт работы с прейскурантом вместо головы просьба не указывать, всё равно отучим».

— Это вычеркни.

— Уже вычеркнула, — вздохнула она. — Но красиво же было.

— Вот и отлично. Действуй.

Клиника росла из ржавого прилавка и долгов в живой организм со штатом, операционной в проекте и собственным картотечным государством. Глядя, как Ксюша яростно печатает первый в своей жизни текст вакансии, я поймал себя на чувстве, которого в прошлой жизни не испытывал даже на посту главврача. Там я управлял готовым. Здесь я растил своё.

Домой я шёл пешком, не торопясь, сквозь тёплый вечерний город. В пакете у меня ехала обещанная монография, «Эфирные хищники: воспитание и коррекция поведения», лучшее из того, что нашлось днём у букиниста, с моими закладками на главах про вольтовых. Олеся сильно ее ждала.

Усталость была приятная, рабочая, из тех, что честно заработана и легко смоется душем. В голове неспешно ворочались планы, список оборудования к аукциону, обещанная Олесе монография и утренняя дрессура, на которую Артур велел явиться «со свистком и без жалости к себе».

Телефон зазвонил на середине этих мирных размышлений. Экран высветил «Мама».

— Да, мам, — сказал я, прижимая трубку плечом.

— Мишенька! — голос у мамы был торжествующий и звонкий, как фанфары. — Сюрприз! Мы уже подъезжаем! Будем у тебя минут через двадцать. Решили не тянуть и посмотреть, как ты там устроился в новой квартире! Пирог со мной, отец за рулём, всё как договаривались!

— Мам, вы… сейчас? Уже?

— Ну а чего тянуть! Ты же сам звал! Лёш, не сюда, дальше по набережной!.. Мишенька, мы почти на твоей улице, навигатор говорит, восемнадцать минут! Целую!

Гудки.

Я остановился посреди тротуара как вкопанный.

В квартире, до которой родителям оставалось восемнадцать минут, сейчас была ничего не подозревающая Олеся и вольтовый леопардёнок Шторм, о котором мама пока не догадывалась.

Пешком до дома было пятнадцать минут. Бегом, восемь.

Телефон в руке лежал гранатой с сорванным кольцом, один звонок Олесе, и у неё будет фора, чтобы… чтобы что? Спрятать в шкаф пятнадцать килограммов искрящего леопарда? Выучить легенду, кто она мне по документам? Мама везёт пирог. Она будет здесь раньше меня, если я продолжу стоять посреди тротуара и составлять списки, которые надо было выполнить неделю назад.

Восемь минут. Значит, погнали!