Глава 5

Пауза висела и наливалась весом. Я стоял во главе стола, скрестив руки, и ждал.

С верхней жёрдочки за происходящим наблюдали, не вынимая головы из-под крыла, комендант формально спал и юридически на допросе отсутствовал. Уши, впрочем, отсутствовали как-то очень внимательно.

Первым, как и положено самому честному человеку в комнате, раскололся Денисов.

— Я говорил, что это плохая идея! — выпалил он, багровея от собственной решимости. — С самого начала говорил! Ещё когда обсуждали, я сказал, что Михаил Алексеевич заметит, он всегда всё замечает, давайте лучше честно…

— Кирилл! — страдальчески взвыл Саня.

— Что «Кирилл»⁈ Я предупреждал! Я в первый же вечер сказал, это подлог, за такое в приличных местах увольняют! Меня уговорили, что это «временная мера»!

— Ты сам сказал «ну, если временная»! — процитировал Саня Денисова.

— Под давлением коллектива! — попытался оправдаться Кирилл, посматривая за моей реакцией.

Артур у стойки следил за перепалкой с откровенным удовольствием.

— Стоп, — сказал я. — Что именно обсуждали и кто предлагал?

Саня понял, что оборона рухнула, и пошёл сдаваться в полный рост, как и положено человеку, заварившему кашу.

— Да это я посоветовал, Мих. Придержать вакансию. Ну, не публиковать пока. Чтобы мы сами сначала нормального человека нашли, своего, а не абы кого с улицы. У меня и кандидат был готов!

— Кандидат, — повторил я.

— Готовый!

— Какой кандидат, Саня?

Саня помялся, покосился на Ксюшу, на Денисова, набрал воздуха и выпалил:

— Кирюха!

Секунды две я честно пытался понять, о ком речь, потому что первым в голову лез Денисов, а тот в администраторы не просился.

— Кирилл? — уточнил я. — Брат Олеси? Тот Кирилл?

— Ну да! — Саня воодушевился, приняв мой ступор за интерес. — Мих, ну сам подумай! Он с людьми умеет, весь день их уговаривает. Витрины оформляет, глаз намётан, у нас бы стойку такую навёл! Салон у него всё равно загибается, того и гляди прикроют. Стрессоустойчивость вообще железная, он барыгам чехлы по три года впаривает и живой! И главное, свой пацан! Проверенный! Мы же с ним пиво пили!

Про то, чем закончилось знакомство Кирилла с одной нашей сотрудницей и её питомцем, Саня умолчал. Видимо, по его системе координат разгромленный салон и осада в подсобке тоже проходили по графе «проверенный».

Аргументация была исчерпывающей. Я прикрыл глаза и живо, в деталях, представил себе этого кандидата на рабочем месте.

Кирилл. Человек, который зверей не любит в принципе, ящериц боится до визга. И вот этот человек сидит в моей приёмной, а мимо него несут волкодавов, саламандр и кислотных мимиков. В первый же день у нас будет два пациента, и во второй его повезут в человеческую клинику.

— Значит, так, — сказал я. — Записывайте резолюцию. Двух Кириллов эта клиника не вынесет. Одного зовут доктор Денисов, он у нас по штату и по призванию. А второй пусть оформляет витрины дальше, у него это правда хорошо получается.

— Но Мих…

— Саня! Он боится ящериц!

Саня открыл рот, подумал и закрыл. Крыть было нечем.

Парни выдохнули с облегчением. Гроза, по их расчётам, прошла стороной, план вскрыт, вердикт вынесен, можно жить.

Только вот правда была вскрыта не до конца. Я видел это по Ксюше. Пока Саня бравировал кандидатурой соседа, она не проронила ни слова и всё так же прятала глаза, изучая узор на своей кружке. Санин дурацкий план объяснял врачебную вакансию. Он не объяснял, почему админской не существовало в природе.

— Мих, ну а если… — Саня предпринял последнюю попытку. — Если он сначала ко мне в стажёры, по хозяйству? Я бы его натаскал!

— Саня. У тебя в хозяйстве Пуховик, Пухлежуй и склад кормов. Твой кандидат из этого списка переживёт только склад.

— Ладно, — Саня сдался и тут же просветлел: — Но идея была красивая!

— Идея была уголовная, — поправил Денисов.

— Так, — сказал я. — Мужчины свободны. Все трое. Артур, тебя тоже касается, кино кончилось.

Артур хлопнул Саню по плечу, шепнул что-то утешительное и ушел в стационар. Судя по Саниному «да ну тебя», утешение содержало слова «я же говорил».

Ретировались они со скоростью, которая делала честь их инстинкту самосохранения. Мы с Ксюшей остались вдвоём, смотря друг на друга через стол, на котором остывал общий чай.

Я сел напротив и стал ждать. Молча. В некоторых разговорах вопросы только мешают.

Ксюша держалась некоторое время. Потом шмыгнула носом, сняла очки, протёрла их подолом халата, надела обратно и заговорила, глядя в кружку.

— Это не Санин план, Михаил Алексеевич. То есть план Санин, но он про врача. А про администратора… — она вдохнула. — Про администратора это я сама. Я три дня открывала этот сайт и смотрела на кнопку. «Опубликовать». Сяду, наберу текст, наведу курсор… и закрою вкладку. Назавтра опять. Я всё понимаю, честно. Понимаю, что не справляюсь уже, что запись растёт, что я на два фронта не разрываюсь. Умом понимаю. А рука не поднимается. Я же… я же собственную сменщицу нанимаю. Сама. Своими руками.

Она подняла на меня отчаянные глаза.

— Вы наймёте кого-то, она будет молодая, весёлая, будет всё успевать. А я тогда кто? — спросила она.

Вот она, сердцевина. Не саботаж и не лень. Обыкновенный, честный человеческий страх, который три дня жал на «отмену» её руками.

Отчитывать тут было нечего и некого. Тут надо было лечить, и схему лечения я уже отработал на этой же пациентке неделю назад, в карантинной зоне, на пару с Саней. Страх не выжигают. Страх переводят в полномочия.

— Ксения, ты же тоже молодая и очень весёлая, — сказал я. — Смотри на меня. Теперь слушай внимательно, повторять не буду. Ты не нанимаешь себе замену. Ты строишь собственное государство. Ты старший администратор этой клиники, и это не просто название, а должность с содержанием. Новенький человек придёт не на твоё место. Он придёт к тебе в стажёры. Отбирать его будешь ты. Собеседовать тоже. Гонять по картотеке и мотать нервы на испытательном сроке, тоже ты, и я тебе в этом заранее сочувствую, ему то есть. Я только утверждаю финальную кандидатуру, и всё. Поняла меня?

По мере того как я говорил, с ней происходило то же, что при первом нашем таком разговоре, спина выпрямлялась позвонок за позвонком, подбородок поднимался, а страх в её глазах перегорал во что-то рабочее.

— Поняла, — сказала она уже другим голосом. — Значит, я отбираю.

— Ты отбираешь. И последнее. Вакансию публикуешь тоже ты. Сегодня, сейчас, пока я стою рядом и любуюсь. Текст твой, тот с совами и стрессоустойчивостью. Я в него не лезу, у тебя хорошо получилось.

Ксюша села за ноутбук, открыла черновик, занесла палец над кнопкой и оглянулась на меня. Я кивнул.

Кнопка «Опубликовать» щёлкнула с первого раза. Оказывается, она всегда так умела.

— Смешно, — сказала Ксюша, глядя на своё объявление, повисшее в общем списке. — Я же сама по такому пришла. Сидела, листала вакансии, увидела вашу, странную, про «не бояться крупных животных»… Думала, не возьмут. А теперь вот с этой стороны стойки сижу и боюсь тех, кто придёт по моему объявлению.

— Круговорот администраторов в природе, — согласился я. — Заметь, тебя тогда отобрал я правильно. Значит, метод рабочий и он теперь твой.

— У меня уже и критерии есть, — Ксюша загнула палец. — Чтобы сов не боялась. Чтобы почерк разборчивый, карточки, это святое. И чтобы из моей кружки чай не пила. Остальное воспитаем.

Каждое «чтобы» звучало твёрже предыдущего. Государство обрастало законами на глазах.

На следующий день в семь пятнадцать утра двор за клиникой снова хрустел инеем.

Утро после вскрытой луковицы выдалось на удивление лёгким. Вчерашний нарыв сошёл без следа, Ксюша с рассвета отвечала на первые звонки по своему объявлению голосом хозяйки государства, Саня насвистывал, Денисов сиял чистой совестью человека, который «с самого начала говорил». Воздух в клинике очистился и дышалось всем заметно свободнее.

Стоп-команду Артур ставил, как обещал, намертво, упражнением номер один и до седьмого пота, причём пот был мой, а иней Пуховика. Схема выглядела просто. Разгон по дуге, полный мах, и на пике скорости, резкое «хэй» с условной чертой, за которую нельзя.

Просто она только выглядела. Чуда за одну ночь не случилось, и по-честному оно и не должно было случиться. Первые заходы Пуховик тормозил на чистом энтузиазме, в звук он верил всей душой, а вот физику ещё не освоил.

Сто килограммов входили в юз, скребли когтями, поднимали снопы инея и проезжали условную черту метра на три, и барс оборачивался на собственный тормозной след с искренним недоумением: как это меня туда занесло, я же остановился?

— Зачёт не сдан! — с подоконника комментировал Феликс, вошедший в роль инспектора на экзамене. — Тормозной путь как у трамвая! Где сцепление с грунтом⁈ Пересдача!

— Работаем, — невозмутимо отзывался Артур и разворачивал барса на новый заход.

К десятому повтору юз сократился до метра. К пятнадцатому Пуховик начал приседать на задние лапы до черты, гася скорость корпусом, и однажды встал так чисто, что сам себе не поверил и оглянулся на нас за подтверждением. Подтверждение, лакомство и торжественный вопль Феликса «Зачёт!» прибыли одновременно.

Под занавес Артур устроил экзамен с провокацией. По его знаку Феликс, вошедший во вкус, слетел с подоконника и прошёл на бреющем через весь двор, точно поперёк курса разогнавшегося Пуховика, белое, быстрое, дразнящее, идеальный соблазн для любого хищника. «хэй» грянуло в тот же миг.

Пуховик встал. Юзом, с воем когтей по асфальту, с разворотом всего корпуса вслед пролетевшей сове, с мукой в каждой мышце, но встал, не пересёк черту и остался стоять, дрожа от нереализованного порыва. Феликс заложил победный вираж и вернулся на подоконник.

— Провокация отражена! — доложил он. — Нарушитель условный, выдержка подлинная! Зачёт с отличием!

«…видели?.. я стена!.. я лучшая стена!..» — распирало канал, и я не стал напоминать герою дня про три метра юза получасовой давности. Лакомств Пуховик в то утро получил столько, что Ксюше предстояло списывать недостачу.

А потом Артур привычно дёрнул головой и уставился на стену клиники. За стеной, в двух помещениях от нас, проснулся известный комментатор.

— Ну чего тебе… — начал Артур обычным своим страдальческим тоном и осёкся. Дослушал Вэллора. Лицо у него стало другим. — Док. Он говорит… Дословно: «Стоп-команда пригодится раньше, чем вы думаете».

Мы переглянулись.

— В смысле раньше⁈ — рявкнул Артур в стену. — Когда⁈ Где⁈ Ты можешь хоть раз договорить до конца⁈

Он прислушался, подождал и махнул рукой.

— Всё. Опять уснул, засранец. Выдал прогноз и на боковую.

— Он еще совсем маленький, — усмехнулся я. — Ему нужно набираться сил.

Мы постояли, глядя на мирную утреннюю стену, за которой спало существо, знающее будущее и выдающее его порциями по одной фразе. Потом, не сговариваясь, вернулись к тренировке.

Стоп-команду в то утро мы отработали ещё двадцать раз сверх плана, до звона и рефлекса, я поймал себя на том, что считаю повторы с прилежанием, какого не знал за собой со времён ординатуры.

Прогнозам этого синоптика я верил. В том и беда.

Собеседования с врачами мы проводили в смотровой, в окнах между пациентами. Кандидатов подавала Ксюша, по списку и с комментариями на полях, которые она зачитывала вполголоса, как сводки: «первый, резюме на трёх страницах, шрифт с завитушками, но академия серьёзная»; «второй, доктор наук, пишет без ошибок, редкость»; «третья, прислала фото в резюме, зачем нам её фото?».

Первый же кандидат задал планку. Низкую, но выразительную.

Вошёл он красиво, выпускник элитной академии, костюм под свежеотглаженным халатом, резюме на плотной бумаге, рукопожатие поставленное. Сел, закинул ногу на ногу, обвёл смотровую снисходительным взглядом ревизора в провинции.

Начал он сам, не дожидаясь вопросов, окинул смотровую оценивающим взглядом и поинтересовался, где у нас зона ожидания премиум-класса и кофе-пойнт для клиентов. Узнав, что кофе у нас наливает Ксюша и только тем, кто ей понравился, кандидат сделал пометку «провинция», которую показал всем своим видом, и заметно заскучал.

Я не стал ходить кругами и выдал ему вчерашний кейс, живьём, без купюр. Сторожевой волкодав, полтора центнера. Неделю назад сорвался, кидается на своих, воет, разнёс будку, отказ от твёрдой пищи. Ядро по сканеру стабильно, воспалений нет. За стеной у хозяина базы вторую неделю идёт стройка. Ваши действия, коллега?

— Идиопатическая агрессия, — отчеканил коллега, не взяв и секунды на подумать. — Классическая картина. Направление в стационар, МРТ мозга, полная томография Ядра для исключения микроразрывов, курс седативных по схеме. Бюджет от сорока тысяч, с хозяином работаем мягко, через страх потерять животное, они в таком состоянии подписывают всё.

— Вопросов к анамнезу не будет? — я дал ему вторую попытку. — Я упоминал стройку за стеной. Отказ от твёрдой пищи. Голову держит набок.

— Стройка, стрессовый фон, войдёт в анамнез стационара, — отмахнулся он. — Отказ от пищи подтверждает системный характер. Всё вписывается в картину.

В его картину вписывалось всё, кроме зубной боли за пару сотен рублей осмотра. Двадцать минут работы фонариком, и пациент здоров, но фонарик в прейскуранте премиального сегмента не значился.

Я покосился на Денисова. Денисов сидел мрачный и я понимал, что он видит себя. Себя двухмесячной давности, с тем же пробором, тем же прейскурантом вместо головы и той же схемой «через страх подписывают всё».

— А диагноз? — спросил я.

— Я озвучил: идиопатическая агрессия.

— «Идиопатическая», это по-латыни «мы не нашли причину». Вы предлагаете хозяину сорок тысяч за то, что мы не нашли причину.

— Ну… — кандидат впервые запнулся. — Такова практика рынка.

Прощаясь, он уже от двери обернулся и уточнил:

— Кстати, а какой у вас процент врачу с допродаж процедур?

— Ноль, — сказал я. — У нас с допродаж процент нулевой, дверь вон там. Всего доброго.

— Кофе он бы не получил в любом случае, — донеслось от стойки. Ксюша, оказывается, слушала. — У меня на таких чутьё.

Когда за ним закрылось, Денисов помолчал, снял очки и протёр их с несвойственной ему яростью.

— Совсем недавно я отвечал бы слово в слово, — сказал он. — Вплоть до «подписывают всё». Михаил Алексеевич, а вы меня тогда почему вообще взяли?

— По глазам, — честно ответил я. — У тебя глаза уже тогда с прейскурантом спорили. У этого не спорят.

Денисов подумал над этим, достал блокнот и записал. Что именно, я подсматривать не стал, но страница, судя по движению карандаша, ушла целиком.

Дальше пошёл монтаж, который я бы охотно вырезал.

Кандидат номер два прибыл после обеда, солидный мужчина с энциклопедическими знаниями и диссертацией по динамике эфирных контуров. На теоретической части он был великолепен, сыпал классификациями, ссылался на источники, поправил меня в терминологии, причём по делу.

На вопрос про эфирные заломы он выдал пятиминутную лекцию с таким разбором механики волокон, что Денисов заслушался и исписал полстраницы, а я поймал себя на желании законспектировать пару формулировок для собственных лекций Ксюше. Я уже начал прикидывать график, когда предложил перейти к практике и выдал ему на осмотр нашего геккона. Простейший пациент, ручной, ленивый, тёплый, откормленный до философского спокойствия.

Диссертант посмотрел на геккона с выражением, с каким смотрят на гранату. Попросил перчатки. Надел. Попросил вторую пару, надел поверх первой. После чего попытался провести аускультацию, держа стетоскоп на вытянутых руках и отклонившись корпусом назад, как сапёр над неизвестным устройством.

Геккон, за всю жизнь не обидевший и мотылька, зевнул.

Прощаясь, я попросил его оставить контакт. Голова такого калибра в городе на дороге не валяется. Консультация по эфирным контурам, чуяло моё сердце, могла понадобиться мне раньше любых штатных расписаний. Пусть будет. В окопы не годен, но штаб на то и штаб.

Кандидат номер три ворвалась ближе к вечеру, дама с пятнадцатилетним опытом «элитных клиник премиального сегмента». Резюме у неё было на двух страницах, а список условий, на трёх. График строго гибкий, ассистент персональный, парковка обязательна. Отдельным пунктом значилось: «с грызунами не работаю, у меня на них эстетическая аллергия». Ещё одним, отдельным от отдельного: «ночные вызовы не рассматриваю в принципе».

— Эстетическая, это как? — не удержался Денисов.

— Они мне неприятны визуально, — с достоинством пояснила дама.

Добил её Алишер, сам того не зная, за стеной как раз вышла из перекура болгарка. Дама поморщилась, приложила пальцы к виску и спросила:

— А этот грохот, это надолго? У меня мигрени.

— До конца месяца, — честно сказал я. — А потом мы откроем операционную, и начнутся звуки поинтереснее.

Проводили и её.

— А ведь по резюме она сильный хирург, — вздохнул Денисов, глядя ей вслед. — Жалко.

— Хирург, который не рассматривает ночные вызовы, называется лектор, — сказал я. — Лекторы у нас уже есть, целых двое, и оба бесплатные, один на жёрдочке, второй за стеной.

К вечернему чаю мы подводили итог дня, и он был круглый, как ноль.

— Рынок избалован сетевыми конторами, — сказал я. — Там врача десять лет учат продавать и отучают щупать. Люди, у которых руки и голова работают одновременно, штучный товар. Ничего. Ищем дальше, штучный товар тем и хорош, что он существует.

— Есть мысль, — Денисов повертел кружку. — Напишу на кафедру, куратору своему бывшему. У него в ординатуре всегда есть пара человек, которые руками работать любят, а в сетевые идти не хотят. Молодые, без лоска, но глаза правильные.

— Пиши, — согласился я. — Лишь бы глаза были правильные, остальному научим. У нас тут, как выясняется, целая академия, тренер есть, комендант есть, теперь и наставник появился.

Тренер правда ненадолго, но в целом могли к нему обращаться в случае чего.

Гольдман позвонил вечером, когда я уже собирался домой.

— Михаил Алексеевич, дорогой мой. Не отвлекаю? — голос у Давида Марковича был бархатный, как всегда. — Уточняю по нашему мероприятию. Аукцион через неделю, в субботу. Формат строго закрытый, список гостей утверждён, вы в нём значитесь при мне, мой личный эксперт. Дресс-код костюм, и это, Михаил Алексеевич, не рекомендация, это условие входа. Предпоказ лотов начнётся за час до торгов, нам с вами этот час важнее всего остального вечера.

— Понял вас. Костюм будет, — ответил я, рассчитывая в ближайшее время зайти в магазин. — Как Бастион?

— Летает и наглеет, — в голосе Гольдмана прорезалось неприкрытое дедовское тепло. — Осмотр ваш в силе, на той неделе привезу.

— Давид Маркович, у меня и свой интерес на этом мероприятии, я говорил.

— Помню и подтверждаю, — с удовольствием отозвался Гольдман. — После основных торгов всегда идёт распродажа, стендовое оборудование, выставочные образцы, конфискат. Публика к тому часу занята шампанским и самолюбованием, и хорошие вещи отдают по цене металлолома… если знать, что брать. А вы, знаете. Считайте, что этот час я вам тоже зарезервировал.

— Спасибо. Постараюсь быть полезным на вашем часе.

— Не сомневаюсь. Кстати, с кем будете? Приглашение ваше на два лица.

— С тем, кто разбирается в оборудовании, — сказал я.

Гольдман выдержал паузу ровно той длины, чтобы обозначить, что уклончивость замечена, оценена и принята.

— Разумно, — сказал он. — И последнее, Михаил Алексеевич.

Голос его опустился на полтона, и бархат из него исчез.

— Смотреть на предпоказе — смотрите, на то он и предпоказ. Спрашивайте о статьях, о родословных, о чём угодно. Но вопросов о происхождении некоторых лотов не задавайте. Ни продавцам, ни соседям, ни мне. Там этого очень не любят, а «не любят» в этих кругах, это понятие с последствиями. Вы меня услышали?

— Услышал, Давид Маркович.

— Вот и славно. До субботы.

Он отключился, а я постоял с телефоном в руке дольше, чем требовало прощание.

Происхождение некоторых лотов. Звери, о которых нельзя спрашивать, откуда они. Гольдман не бросает слов для красоты, раз предупредил, значит, вопросы там задавали, и задавшим они обошлись дорого.

Врач во мне автоматически перебрал варианты, откуда берутся звери без вопросов о происхождении, и ни один из вариантов мне не понравился. Особенно на фоне рассказа, услышанного недавно ночью, за остывшим чаем, про мешки, которые всегда почему-то очень лёгкие.

Я запретил себе достраивать эту цепочку раньше фактов. Суббота покажет. Смотреть, смотрите, сказал Гольдман. Вот и посмотрим, и глаза у меня, в отличие от вопросов, запрету не подлежат.

Дальше мы с Денисовым сели составлять список оборудования, столы, свет, диагностика, по позициям и приоритетам, от «без этого не откроемся» до «если повезёт».

Список вышел на две страницы. Один операционный стол из нержавейки с подогревом тянул в рознице на четыреста тысяч, бестеневая лампа на полтораста, эфирограф новый стоил как автомобиль. По цене металлолома, обещанной Гольдманом, весь список умещался в мой бюджет с запасом, и оставалось надеяться, что «знать, что брать» я действительно знаю.

Перед закрытием я, как повелось, заглянул в стационар.

Картина там стояла уже привычная и всё равно каждый раз новая. Артур и Искорка отрабатывали новую связку, которую он называл «щит»: по короткому жесту саламандра взлетала ему на предплечье и обвивала руку от запястья до локтя, прижав гребень, живым огненным наручем. Смотрелось это так, что любой промоутер арены подписал бы обоих не глядя.

«…щит!.. я — щит!.. никто не пройдёт!..» — гордо плыло из-под чешуйчатого наруча.

Пользуясь паузой, я провёл плановый осмотр. Чешуя набрала цвет и блеск, тонус мышц вернулся к боевой норме, вес прибавился на двести граммов чистой мускулатуры. Жар шёл ровный, рабочий, шестой день подряд, без единого отката. Мост в обход запертого контура рос, кирпичик за кирпичиком, и загадку этого моста я по-прежнему держал на полке срочных.

— Док, — Артур поднялся, отряхивая колени. — Разговор есть. Предметный.

— Слушаю.

— Отборочные на арену скоро. Точную дату объявят, но коридор такой. К отборочным нужен заявленный пет и взнос за участие. Пет у нас… — он посмотрел на Искорку, и та требовательно ткнулась носом ему в ладонь, — пет у нас в процессе. А про взнос я скажу так, я подкоплю, но впритык.

— Про взнос поговорим отдельно, — сказал я. — Считай, что эта строка в смете уже есть. Твоя задача, пет и форма. Остальное, моя.

— Док…

— Артур. Мы это уже проходили с драконом, у каждого своя функция. Твоя — это арена. Моя — тыл. Споры по распределению функций принимает Феликс.

— Не приму! — отозвались из-под потолка. — Распределение утверждено командованием!

Артур хотел спорить, посмотрел мне в лицо и спорить передумал.

До отборочных оставалось совсем немного. Неделя до аукциона. Ремонт, который должен закончиться до родительского пирога. Таймеры в моей жизни тикали уже хором, и все, как назло, были заведены на разное время.

Наутро клиника жила обычной жизнью, и эта жизнь была хороша. Первым пациентом прошёл попугай с подозрением на простуду, оказавшийся симулянтом с хорошим аппетитом.

Саня мыл пол и вполголоса спорил с Феликсом о графике проветриваний. Денисов заполнял карты. Ксюша за стойкой правила расписание собеседований, после вчерашнего парада к отбору врачей добавились первые звонки по её объявлению, и два админских собеседования она уже назначила своей рукой.

А потом колокольчик над дверью звякнул как обычно, и на этом обычное кончилось.

В клинику вошла девушка, и приёмная затихла на вдохе, всем составом.

Она была красива не гламурно. Породисто. Идеальная осанка, дорогой сдержанный стиль без единого лишнего элемента, возраст, который не угадывается и не имеет значения.

И взгляд. Спокойный, прямой, властный взгляд, от которого все мужчины одновременно в помещении инстинктивно втянули животы и поправили воротники, не сговариваясь.

Саня застыл посреди зала со шваброй наперевес. Денисов выронил ручку, проводил её взглядом до пола и не сделал ни единой попытки поднять. Со шкафа, из пустоты, раздалось учтивое, с лёгким придыханием:

— Мадам.

На голос ниоткуда посетители реагируют одинаково, вздрагивают и ищут источник. Девушка не сделала ни того, ни другого. Она чуть повернула голову в сторону шкафа, кивнула пустоте и продолжила осмотр.

Паскаль на шкафу, судя по наступившей тишине, впал в глубокую задумчивость, его коронный номер впервые не сработал, и это требовало переосмысления всей карьеры.

Единственной, кто сохранил рассудок, оказалась Ксюша. Рассудок она сохранила, а температуру нет, от стойки повеяло таким льдом, что Пуховик в стационаре наверняка в ней почуял родню. Оценка вошедшей по женской шкале была произведена мгновенно, по всем пунктам, от каблуков до укладки, и результаты этой оценки Ксюше категорически не понравились. Пальцы её сами собой выровняли уже ровную стопку карточек.

Врачебная оптика, которую не отключить, доложила своё, осанке этой учат не в модельных школах, а годами другой выправки, руки ухоженные, но с рабочей постановкой пальцев, и двигалась она так, как двигаются люди, привыкшие, что пространство уступает само.

В руке она держала тонкую кожаную папку, какие носят на подпись, а не на собеседование.

Девушка неторопливо обвела приёмную взглядом. Не так, как осматриваются клиенты, ища, куда встать и к кому обратиться. Так осматривают объект, походя прикидывая входы и слабые места. За стеной, довершая картину, смолк перфоратор, бригада ушла на перекур, и встала полная тишина, парадная, будто по заказу.

Взгляд завершил круг на мне, и она произнесла глубоким, спокойным голосом:

— Добрый день. Я по объявлению.