Глава 6

Я замер и напрягся. А вот сейчас пойдут условия императора. Нужно их сделать максимально выгодными для себя и своих пациентов.

— Простите, что?

— Вы не покинете это место до окончания операции.

Император произнес это тоном, которым отдают приказы о казнях. Спокойно, буднично, без эмоций. Это не обсуждается, это уже решено, смиритесь.

— Почему⁈ — я встал так резко, что стул с грохотом опрокинулся. — Я не заключенный! Не раб! Не крепостной! Я свободный человек и лекарь, у которого есть обязательства перед другими пациентами!

— Двуногий, осторожнее! — испуганно заверещал на моем плече Фырк. — Это же Император! Он тебя сейчас в порошок сотрет и по ветру развеет!

Но мне было плевать. Ярость поднималась из живота горячей волной, заливала грудь, стучала в висках.

— Да, вы свободный человек и можете уйти прямо сейчас. Дверь открыта.

Он указал на выход. Действительно, дверь была приоткрыта. Виднелся коридор, мягкий свет ламп.

— Никто не станет вас удерживать. Вас проведут до машины и отвезут в Муром. К вашим пациентам, к вашей обычной жизни. Мы забудем об этом разговоре, как будто его не было.

Он сделал паузу, глядя мне в глаза, не мигая.

— Но если уйдете — не возвращайтесь. Операции не будет. Ксения проживет столько, сколько отмерено. Год, может, полтора. Будет умирать медленно, день за днем. Она очень дорога мне. А я буду сидеть рядом и держать ее за руку, которую она не чувствует. И мы оба — и я, и она — будем знать, что был шанс. Был человек, готовый попытаться. Но он выбрал других пациентов.

Сукин сын. Манипулятор. Шантажист высшей пробы. Бьет по самому больному — по врачебному долгу.

— Это шантаж!

— Это предосторожность.

Александр подошел ближе. Теперь между нами было меньше метра, и я чувствовал запах его одеколона — что-то дорогое, с нотками бергамота и табака. Он начал ходить вокруг меня, как хищник вокруг добычи. Медленно, размеренно.

— Вы хотели правды? Всегда требуете честности? Получите. Вы сейчас — самый ценный и одновременно самый уязвимый актив Империи. Единственный человек в мире, готовый оперировать девочку. Единственный, у кого есть хотя бы призрачный шанс ее спасти.

Он остановился прямо передо мной.

— Вы думаете, у меня нет врагов? Думаете, императорская власть — это сплошные балы и парады? Половина аристократии мечтает меня свергнуть. Четверть генералитета планирует военный переворот. Три моих двоюродных брата имеют права на престол и с удовольствием воспользуются любой моей слабостью.

Логика железная, черт возьми. Циничная, жестокая, но абсолютно железная. Он прав.

— Но есть и другой вариант, — продолжил Император. — Если кто-то узнает, что есть лекарь, способный ее спасти… Что, вы думаете, произойдет?

Я молчал, но ответ знал.

— Правильно. На вас начнется охота. Похищение, пытки, убийство — что угодно, лишь бы операция не состоялась. А может, наоборот — похитят и заставят оперировать, но так, чтобы она умерла. И это будет выглядеть как медицинская ошибка.

— Бред! Паранойя! Кто вообще знает обо мне?

— Пока никто, кроме присутствующих, — вмешался Филипп Самуилович, привлекая внимание. — Его Величество прав, Илья Григорьевич. Два года назад мы пытались сохранить болезнь Ксении в тайне. Приглашали консультантов, якобы для другой пациентки. Через неделю весь двор знал. Пришлось объявить, что девочка умерла, и спрятать ее здесь.

— Двуногий, — прошептал Фырк с неподдельным ужасом. — А ведь они могут быть правы. Если кто-то узнает, что ты — единственная надежда императорского бастарда… Ой, не завидую я тебе. И Веронике не завидую. И всем, кто тебе дорог.

Император прав. Недоброжелатели могут добраться не только до меня, но и до Вероники. Когда у человека есть слабости, обычно, ими начинают пользоваться.

— Вы ведете нечестную игру, ваше величество, — резонно сказал я.

— Жизнь вообще нечестна, — философски заметил Император. — Особенно к маленьким девочкам, которые ни в чем не виноваты. Но я не деспот, Илья Григорьевич. Я не держу вас силой.

Он отошел к двери и широко ее распахнул. Свет из коридора сделал его силуэт темным, почти зловещим.

— Вы можете отказаться прямо сейчас. Без последствий, без обид, без претензий. Мы забудем друг о друге. Вы вернетесь к своей жизни, я — к своей. Ксения… Ксения проживет столько, сколько проживет. Мне не по чину просить или умолять. Я привык к беспрекословному исполнению всех моих приказов. Но именно вам я не хочу отдавать приказ, Илья Григорьевич. У меня ощущение, что я достаточно о вас узнал. Поэтому решайте сами. Либо вы уходите, либо остаетесь — но тогда до конца. До операции. Успешной или нет — не важно. Но до конца.

Проходимец. Умный, расчетливый проходимец. Он же знает — знает! — что я не уйду. Знает, что для меня здоровье пациента важнее собственной свободы. Он видел, как я бился за каждого больного. И сейчас использует мою клятву, мой долг против меня самого. Однако, он должен понимать, раз так хорошо меня узнал, что я не оставлю своих пациентов на волю судьбы.

Я посмотрел на девочку за стеклом. Она не спала — я видел, как дрожат ее ресницы. Я медленно подошел к опрокинутому стулу. Поднял его и аккуратно поставил на место.

И устало, но твердо сказал:

— Закройте дверь, Ваше Величество. Сквозит.

Четырнадцать лет. Парализована. Умирает. И мечтает увидеть море.

А я тут размышляю о своей свободе.

— О моих пациентах в Муроме позаботятся? — спросил я. Вопрос прозвучал твердо и уверенно.

В глазах Императора мелькнуло торжество.

— Разумеется. Если понадобится, я отправлю лучших лекарей из столицы. Но на сколько я знаю, ваша команда прекрасно справляется без вас. Кстати, я слышал, Михаил Шаповалов пришел в сознание. Узнает маму, пытается говорить.

Ну да. Император. У него глаза и уши везде. Наверное, знает, что я ем на завтрак и какого цвета носки ношу. Паранойя и тотальный контроль — две стороны одной медали.

— И Веронике передадут, что я на важном правительственном задании?

— Если хотите. Можете написать письмо. Его доставят. Без цензуры, — добавил он, уловив мой скептический взгляд.

В общем-то, условия были достойными. А мне было действительно интересно заняться случаем Ксении.

— Я остаюсь, — спокойно ответил я.

— Благодарю, — ответил Александр Четвертый. — вы приняли верное решение.

Император слегка поклонился. Жест был неожиданным — императоры не кланяются простым смертным.

— Вам будут предоставлены лучшие апартаменты. Любая еда — хоть устрицы из Франции, хоть черная икра ложками. Любые развлечения — книги, музыка, что пожелаете. Библиотека, лаборатория, тренажерный зал — все к вашим услугам. Просто…

— Просто не покидая территорию, — закончил я за него. — Золотая клетка остается клеткой, Ваше Величество. Даже если прутья из чистого золота.

— Но золотая, — усмехнулся он без веселья. — А это лучше, чем железная в каземате.

Туше. Намек понят.

— Филипп, — обратился он к старику, — проводите Илью Григорьевича в его покои. И распорядитесь насчет команды. Всех, кого он назвал — сюда. Немедленно. Если надо — силой.

— А если откажутся? — спросил Филипп Самуилович.

— Не откажутся, — голос Императора снова стал жестким, как сталь. — Объясните им, что это не просьба. Это приказ. Именем Императора.

Он направился к выходу, но в дверях остановился.

— Илья Григорьевич. Я знаю, что вы думаете обо мне сейчас. Но мне абсолютно плевать.

Дверь за ним закрылась с тихим щелчком.

Император, он и есть Император.

— Пойдемте, — мягко сказал Филипп Самуилович. — Покои действительно великолепные. Вы удивитесь.

— Вряд ли. После всего случившегося меня уже сложно чем-то удивить.

Но я ошибался.

Филипп не соврал — апартаменты были не просто великолепны. Они были абсурдно роскошны. Три комнаты, каждая размером с мою квартиру в Муроме. Спальня с кроватью, на которой можно было бы устроить небольшой балет — четыре метра в ширину, с балдахином из темно-синего бархата и периной, в которой тонешь как в облаке. Кабинет — дубовые панели на стенах, камин из цельного куска белого мрамора, библиотека от пола до потолка, заставленная фолиантами в кожаных переплетах. Гостиная с панорамным окном на тот самый сад, который был виден из палаты Ксении.

— Это западное крыло, — пояснил Филипп, открывая тяжелые шторы. Солнечный свет ворвался в комнату, заиграв на хрустальных подвесках огромной люстры. — Полностью в вашем распоряжении. Звоните — и прислуга исполнит любое желание.

— Кроме желания выйти отсюда, — усмехнулся я.

— Кроме этого, да, — старик не стал притворяться. — Но поверьте, Илья Григорьевич, это для вашей же безопасности. Император не преувеличивал насчет врагов. Слишком многие заинтересованы в смерти Ксении.

— Почему? — я опустился в кресло. Мягкое, удобное, засасывающее как трясина. — Она же бастард.

Филипп Самуилович одобрительно посмотрел на меня и подошел к бару — да, тут был и бар, полный хрусталя и бутылок с дорогим алкоголем — налил себе в бокал коньяка. Мне предложил жестом, я отказался.

— Я не сомневался, что вы все поймете. Видите ли, мертвый бастард — это проблема. Живой бастард — это инструмент. Ее можно выдать замуж за нужного человека. Можно использовать как заложницу. Можно шантажировать Императора ее безопасностью.

Он сделал глоток, поморщился — коньяк был крепким.

— Но главное — живая Ксения делает Императора уязвимым. Он сильно любил ее мать, но она была ему не по статусу и умерла при родах. Это стало для него большой потерей и всю свою любовь он отдал дочери. Любит ее больше жизни. Готов на все ради нее. А правитель, у которого есть слабость — это подарок для заговорщиков. Мертвая Ксения…

Получается, в этом мы похожи с Императором, мы бережем свои слабости.

— Сломает его, — закончил я за Филиппа Самуиловича.

— Именно. Сломленный отец — слабый правитель. А слабого правителя легко свергнуть. Особенно если у тебя есть армия, деньги и права на престол.

Грязная, циничная, кровавая политика. И посреди всего этого змеиного клубка — четырнадцатилетняя девочка, которая ни в чем не виновата. Которая просто хочет жить.

Следующие два дня тянулись странно. Время словно загустело, как патока. Минуты превращались в часы, часы — в дни.

Я изучал медицинские данные до рези в глазах. Строил трехмерные модели ствола мозга на основе МРТ-снимков, рисовал схемы оперативных доступов, рассчитывал углы входа зонда. И проводил время с Ксенией.

Она оказалась удивительным собеседником. За внешней хрупкостью скрывался острый, как скальпель, ум и едкое, самоироничное чувство юмора.

— Знаете, господин лекарь, что самое смешное в моей ситуации? — спросила она как-то вечером, когда я читал ей вслух.

— Что?

— Я прочитала больше книг о путешествиях, чем иной путешественник за всю жизнь. Знаю названия всех морей — Средиземное, Черное, Красное, Желтое, даже море Лаптевых, хотя кто такой этот Лаптев, я не помню. Могу по памяти нарисовать карту любого побережья — вон, на потолке, видите? Это Скандинавия. Я сама нарисовала. Ну, продиктовала художнику, что где рисовать.

Действительно, на потолке ее палаты была детальная, точная карта с фьордами и заливами.

— Но я ни разу не видела настоящего моря. Ни разу не трогала песок — он правда такой, как пишут? Мелкий, сыпучий, просачивается сквозь пальцы? Ни разу не пробовала морскую воду — правда ли она настолько соленая, что щиплет язык?

— После операции увидишь, — пообещал я, откладывая книгу. — И потрогаешь. И попробуешь.

— Если выживу.

— Выживешь.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что ты упрямая, — сказал я с улыбкой. — Как твой… дядя Саша.

Слово «отец» так и просилось на язык, но я сдержался. Не мое дело. Мое дело — сделать так, чтобы она увидела это прекрасное море.

— А упрямые не сдаются, — закончил я. — Они вцепляются в жизнь зубами и не отпускают.

Она улыбнулась. Грустно, но с надеждой.

— Он очень хороший, знаете? Дядя Саша. Всегда был рядом, сколько я себя помню. Приносил игрушки, когда я была маленькой. Читал сказки — у него красивый голос, глубокий. Учил играть в шахматы — я у него даже выигрывала иногда, хотя подозреваю, он поддавался.

Ее взгляд затуманился воспоминаниями.

— Когда мне было восемь, я спросила, почему у меня нет мамы. Все дети говорили о мамах, а у меня ее не было. Он тогда… я никогда не видела, чтобы взрослый человек так плакал. Обнял меня и просто плакал, молча. А потом рассказал о ней. О том, какая она была красивая, добрая, умная. Показал портрет — я храню его рядом с собой.

— Можно взглянуть?

Она кивнула в сторону тумбочки. Я осторожно открыл ящик, достал небольшую миниатюру в овальной серебряной рамке. С портрета на меня смотрела молодая женщина с живыми, смеющимися глазами. Темные волосы, тонкие черты лица, чуть грустная улыбка. Красивая. И сразу стала понятно на кого похожа дочь.

— Единственное, что меня огорчает… — Ксения замялась.

— Что?

— Он не дает мне видеться с друзьями. Говорит, это опасно. Слишком опасно.

Она попыталась пожать плечами — вышло только легкое подергивание.

— Раньше они приходили — дети придворных, мои ровесники.

Ее голос стал тише.

— А потом я заболела. И их перестали пускать. Уже больше года я не видела никого, кроме лекарей, учителей и дяди Саши. Иногда мне кажется, что я не больна, а заключена. Что эта палата — не больничная, а тюремная камера.

Бедная девочка. Как будто паралича и смертельного диагноза мало — еще и тотальное одиночество. Ее заперли, чтобы защитить тайну Императора. Принесли ее детство, ее дружбу, ее последние радости в жертву политике.

— Это временно, — сказал я, хотя сам не очень в это верил. — После операции все изменится.

— Вы правда в это верите? — она посмотрела на меня своими серыми глазами-сканерами. Глазами отца.

— Стараюсь верить.

На второй день привезли Артема.

Я сидел в своем роскошном кабинете, в сотый раз просматривая трехмерную модель ствола мозга, когда дверь распахнулась без стука.

— Ни хрена себе хоромы!

Знакомый голос заставил меня вскочить. Артем стоял в дверях, ошарашенно озираясь по сторонам.

— Илюха, ты что — в лотерею выиграл? Или банк ограбил?

— Хуже, — я шагнул к нему и обнял. Крепко, по-мужски. — Сел в золотую клетку.

— В смысле?

Артем отстранился, внимательно меня разглядывая. Я, как лекарь, тут же отметил — он похудел. Темные круги под глазами, щетина, похоже, уже дневная. Не выспался, не поел нормально.

— Ну что, как тебе императорский эскорт? — спросил я, усаживая его в кресло.

— А то ты не знаешь! Среди ночи — три часа, мать их! — в дверь ломятся. Люди в черном, без опознавательных знаков. «Артем Воронов? Собирайтесь, поедете с нами». Я было дернулся, думал, арестовывают за что-то. А они: «По приказу Императора». Императора!

Он устало потер лицо ладонями.

— Сунули в машину, повезли. Куда — не сказали. Зачем — тоже. Сначала в поезде трясли, потом в машине не пойми по каким дорогам, потом еще фиг знает сколько по коридорам водили. И вот я здесь. Где, кстати, «здесь»? И что за херня, Илья, происходит?

Я вкратце обрисовал ситуацию. Без имен, без титулов, без статусов. Девочка четырнадцати лет, опухоль ствола головного мозга, операция, которую никто в мире не хочет делать.

Артем слушал, и лицо его становилось все серьезнее.

— Стоп! — он поднял руку. — Стоп, стоп, стоп! Не говори, кто она. Пожалуйста.

— Но…

— Я догадываюсь, Илья. Не дурак. Тайная резиденция, приказ Императора, четырнадцатилетняя девочка, которую прячут ото всех… Но знать точно не хочу. Пусть для меня она останется просто пациенткой. Самой важной в моей жизни, но просто пациенткой. Так будет правильнее. И безопаснее. Для всех.

Мудрое решение. То, чего не знаешь, не сможешь выболтать. Даже под сывороткой правды.

— Хорошо. Как там Муром? Мишка Шаповалов?

Артем улыбнулся — впервые с начала разговора.

— Мишке лучше. Намного лучше. Пришел в себя полностью. Узнает родных, говорит — пока простые слова, но говорит! «Мама», «папа», «пить».

Камень с души. Здесь я победил.

— А Игорь Степанович? Наверное, рад?

Улыбка сползла с лица Артема.

— Его арестовали.

— Что⁈ — я подскочил. — За что⁈

— Говорят — превышение должностных полномочий и халатность, повлекшая тяжкие последствия. Не знаю что конкретно, но по больнице ходят такие слухи.

— Бред же!

— Конечно, бред. Шаповалов — самый «правильный» лекарь из всех, кого я знаю, — Артем понизил голос, хотя мы были одни в огромном кабинете, — Кобрук ему помогает, вроде как у нее все схвачено, но сколько он пробудет в СИЗО — не известно.

Настораживает эта несправедливость. Но… сначала нужно спасти Ксению, чтобы выбраться оттуда. А потом я получу влияние и вытащу Игоря Степановича.

— Беда. Будем надеяться Кобрук справится. А Вероника? — с интересом спросил я, надеясь, что хотя бы у нее все в порядке.

— Переживает за тебя страшно. Места себе не находит. Мы все за тебя переживали — ни слуху, ни духу, теперь понятно, почему.Так что за операция нас ждет? Покажешь?

Я разложил на огромном столе снимки, схемы, расчеты. Артем изучал их молча, но я видел, как постепенно бледнеет его лицо.

— Охренеть, — выдохнул он наконец, отодвигаясь от стола, как от ядовитой змеи. — Это же… это же убийство, Илья.

— Десять процентов успеха, — мой голос звучал уверенно.

— Оптимист хренов. Я бы дал пять. От силы. И то если звезды сойдутся в правильном созвездии.

— Но ты поможешь?

— А у меня есть выбор? — он усмехнулся, но в глазах была неподдельная тревога. — Они же меня отсюда не выпустят, пока все не закончится. Так же?

— Так.

— Золотая клетка на двоих. Или уже на скольких? Кого еще притащат?

— Ага, команду кошмара, — пробормотал у меня в голове Фырк. — Все с гонором, все звезды. Вот увидишь, двуногий, передерутся еще до начала операции.

И знаете что? Ворчливый бурундук оказался прав.

— Целую команду, — усмехнулся я.

К вечеру нас всех собрали в большой симуляционной комнате.

Огромное белое пространство, залитое ровным, без теней, светом. Похоже на чистилище. Или на арену перед выходом гладиаторов. В центре — пустота.

Император так и не появился с момента нашего разговора. То ли занят, то ли решил дистанцироваться. Если операция провалится, он сможет сказать: «Я в этом не участвовал, это все они». Умно.

Команда собиралась постепенно. Первым вошел академик Неволин.

Я ожидал увидеть дряхлого старца, но вместо этого в комнату вплыл человек, излучающий гранитную уверенность и абсолютное превосходство. Да, седой. Да, в возрасте. Но спина прямая как струна, походка твердая, а взгляд острый как скальпель. Он окинул меня взглядом, каким ценитель оценивает картину сомнительного происхождения, и поморщился.

— Меня зовут Виктор Семенович. А вы и есть тот самый Разумовский? — голос неожиданно молодой, звучный, с бархатными нотками.

— Я.

— Хм.

Одно «хм», но в нем было столько презрения.

— Молодой человек, вы хоть понимаете, от чего меня оторвали? Я готовил доклад для Всемирного конгресса нейрохирургов! Революционная методика! Это прорыв! Это Нобелевская премия! А меня притащили сюда как какого-то…

Следом вошла профессор Астафьева.

Если Неволин был огнем, то она была льдом. Строгий темно-синий костюм, волосы в идеальный пучок, ни грамма косметики. Очки в тонкой оправе делали ее похожей на директрису элитной школы для девочек.

— Профессор Астафьева Марина Львовна, — представилась она, протягивая руку. Рукопожатие крепкое, сухое, короткое. — Нейрофизиолог. Надеюсь, меня вызвали не зря. Мое время стоит очень дорого.

— Надеюсь, что не зря, — ответил я.

Она посмотрела на меня так, словно я был студентом, не выучившим урок.

— Надежда — не медицинский термин, молодой человек. Оперируйте фактами.

— О, эта тетка думает, что тебя живьем съест, двуногий. И не подавится, — хихикнул Фырк. — Но она плохо знает моего двуногого.

Третьим влетел — именно влетел — Доронин.

Молодой, тощий, с взъерошенными волосами, которые торчали во все стороны, как у безумного ученого из комиксов. В руках планшет, из карманов торчали какие-то инструменты и мотки проводов.

— Где пациент? Где оборудование? Мне нужны параметры! — он тараторил без остановки, его глаза лихорадочно бегали. — Точные параметры! Температура коагуляции? Глубина проникновения? Диаметр зонда?

— Успокойтесь, Иван Сергеевич, — холодно осадила его Астафьева. Похоже, они уже были знакомы. — Сначала дождемся всех.

— Ждать⁈ У меня семнадцать проектов в работе, Марина Львовна! Я не могу ждать!

Последней вошла Матрона Егоровна Железнова.

И если все предыдущие входили, то она материализовалась. Просто в какой-то момент она уже была в комнате, хотя секунду назад ее не было. Дородная, основательная, как русская печь. И взгляд. Взгляд человека, который видел все и уже ничему не удивляется.

Она окинула всех нас тяжелым взглядом и хмыкнула:

— Ну и сборище. Прямо консилиум нобелевских лауреатов.

— Я действительно номинирован на Нобелевскую… — напыжился Неволин.

— И чего это Император нас всех сюда стащил? — беззастенчиво перебила его Матрона. — Меня с дежурства сняли. Впервые за пять лет! У меня там две полостные операции были намечены!

Все смотрели на меня. Четыре пары глаз. Презрение, скепсис, нетерпение и усталое любопытство. Я стоял как первокурсник перед экзаменационной комиссией, состоящей сплошь из профессоров-садистов.

В этот момент двери распахнулись, и двое техников в белых комбинезонах ввезли в комнату… нечто.

Это был большой куб из матового, молочно-белого, полупрозрачного материала, установленный на специальной тележке. Внутри куба клубилась и медленно пульсировала какая-то туманная, светящаяся субстанция. От основания куба тянулись десятки проводов и тонких трубок к сложному аппаратному комплексу, который прикатили следом.

Вся «команда мечты» замолчала и с изумлением уставилась на этот странный объект. Даже Неволин забыл о своей Нобелевской премии.

— А вот и наш пациент, господа, — сказал я спокойно, с легкой усмешкой. — Прошу любить и жаловать.