Глава 8

Это было одновременно смешно и грустно. Крошечный бурундук атаковал льва размером с лошадь. Его лапки проходили сквозь призрачное тело, не причиняя ни малейшего вреда, но Фырк не сдавался, продолжая свою яростную и безнадежную атаку.

— Фырк… — начал я.

— НЕ ВМЕШИВАЙСЯ! — заверещал он, не прекращая молотить воздух. — Это между мной и этой ленивой кошкой! Он посмел усомниться в тебе! В ТЕБЕ! Ты спас сотни людей! Вылечил безнадежных! Сделал невозможное!

Он запрыгнул Ррыку на спину, пытаясь вцепиться в несуществующую гриву.

— А этот… этот диванный философ сидит и вещает про пределы! Да что ты знаешь о пределах, а⁈ Ты столько лет просидел призраком! Ни разу не пытался что-то изменить! Только смотрел со стороны!

— Потому что я нематериален, идиот! — рыкнул Ррык, слегка тряхнув головой. — Я не могу влиять на физический мир!

— А мой двуногий — МОЖЕТ! И он ПОВЛИЯЕТ! Он спасет эту девочку! Потому что он не сдается! НИКОГДА не сдается!

Ррык медленно встал, отряхиваясь, как мокрая собака. Фырк кубарем свалился на пол, но тут же вскочил, готовый к новой атаке.

— Грызун, твоя преданность достойна восхищения. Но глупа. Посмотри на него! — Лев кивнул своей огромной головой в мою сторону. — Он измотан. Он в отчаянии. Он сам уже не верит. А без веры не будет успеха.

Странно впечатление я на него произвел. Обманчивое.

— Тогда я буду верить за него! — Фырк встал передо мной, раскинув лапки, словно защищая меня от всего мира. — Я буду его верой! Его надеждой! Его упрямством! И если ты еще раз…

— ФЫРК!

Мой мысленный крик прогремел как удар грома в замкнутом пространстве комнаты. Бурундук отлетел назад и испуганно прижался к моему плечу, дрожа всем телом.

— ДОСТАТОЧНО! Оба!

Я медленно, тяжело, как старик, поднялся на ноги.

— Ррык прав в одном — мне нужно отдохнуть.

Фырк тихо всхлипнул.

— Двуногий…

— НО, — я выпрямился, чувствуя, как где-то в глубине зарождается упрямый, злой огонек. — Завтра я попробую снова. И послезавтра. И буду пробовать, пока не найду решение или пока Ксения не умрет. Потому что пока она жива — есть шанс. Микроскопический, призрачный, почти нулевой — но есть.

Я посмотрел на Ррыка.

— Спасибо за честность. Она зачастую необходима.

Потом перевел взгляд на Фырка.

— И спасибо за веру. Даже если она иррациональна.

Бурундук утерся лапкой.

— Я просто… я не могу смотреть, как ты сдаешься.

— Я не сдаюсь. Я просто… устал. Мне нужен перерыв. Несколько часов сна. А потом — снова в бой.

Ррык величественно кивнул.

— Это мудро. Усталый разум не способен на прорывы.

Я пытался уснуть. Честно пытался.

Лег на эту огромную кровать в своих апартаментах. Закрыл глаза. Попробовал считать овец. Попробовал медитировать.

Бесполезно.

Каждый раз, когда я закрывал глаза, я снова был там. В симуляционной. Снова видел эти кроваво-красные буквы: «СМЕРТЬ». Семнадцать раз. Семнадцать вариантов. Семнадцать способов потерять Ксению.

В голове, как заевшая пластинка, крутились схемы, траектории, углы входа. Где ошибка? Что я упускаю? Пульсация. Ход волокон. Постабляционный отек.

Я учел все. Так почему же не получается?

Может, дело не в технике, а в самом подходе? Может, я с самого начала иду не в ту сторону?

К черту.

Я встал, натянул больничный халат поверх футболки и вышел из комнаты. Коридоры были пустынны и тихи — глубокая ночь.

Ноги сами привели меня к наблюдательной комнате. За стеклом, в мягком свете ночника, отбрасывающего длинные, уютные тени, лежала Ксения. Она не спала. Лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, на расписные облака и птиц, которые никогда не улетят.

Я тихо, стараясь не скрипнуть дверью, вошел в палату.

— Не спится? — спросила она, не поворачивая головы. Голос был тихим, но ясным.

— Как ты узнала, что это я?

— По шагам. У вас особенная походка. Быстрая, но с паузами. Как будто вы постоянно о чем-то думаете, даже когда идете.

Наблюдательная девочка. Когда ты заперт в неподвижном теле, ты начинаешь слышать мир. По-настоящему слышать. Каждый шорох, каждый скрип, каждую паузу в разговоре.

— Тебе тоже не спится, я смотрю.

— Я много сплю днем. Не специально — просто организм экономит силы. А ночью… ночью я думаю.

— О чем?

— О разном. О том, какой была бы моя жизнь, если бы я была здорова. Пошла бы я в университет? Или замуж? Были бы у меня дети?

Она помолчала, набирая в легкие воздух.

— А иногда думаю о смерти. Это странно — бояться и одновременно ждать ее. Как… как ждешь результатов экзамена. Знаешь, что провалился, но все равно надеешься.

Она говорит об этом спокойно, как о чем-то обыденном. Но это не спокойствие. Это броня. Защитная реакция психики, которая устала бояться. Она не ждет смерти. Она просто… смирилась с ней. И это страшнее любого крика, любой истерики.

— Не говори так.

— Почему? Это правда. Господин лекарь, можно я скажу вам кое-что? Честно?

— Конечно.

Она попыталась улыбнуться. Получилось криво, жалко — лицевые мышцы уже плохо слушались.

— Знаете… я иногда думаю, что мое тело — это не тюрьма. Не клетка. А просто… сломанная кукла.

Сломанная кукла… Эта метафора резанула по сердцу острее скальпеля. Не тюрьма, не клетка. Именно сломанная вещь. Что-то, что потеряло свою функцию. И она говорит это без жалости к себе, с какой-то отстраненной, взрослой печалью. Она уже не идентифицирует себя со своим телом.

— А я — душа этой куклы. Сижу рядом и жду. Когда придет мастер и починит ее. Или… или признает, что она сломана окончательно, и выбросит. И тогда душа будет свободна.

— Мастер уже здесь, — сказал я тихо, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Просто у него очень сложные инструменты. И он не может позволить себе сделать еще хуже.

— Хуже уже не будет.

Она произнесла это так буднично, так просто, словно говорила о погоде за окном. И от этой простоты у меня по спине пробежал холодок.

— Господин лекарь, я не боюсь умереть. Правда не боюсь. Смерть — это просто переход. Из одного состояния в другое. Как засыпание. Или как нырок в воду — страшно только первую секунду, а потом…

— Потом что?

— Не знаю. Но точно не хуже, чем сейчас. Знаете, что самое страшное? Не смерть. А вот это — существование. Не жизнь, а именно существование. Ждать. День за днем, час за часом. Чувствовать, как тело становится все более чужим. Как оно перестает быть твоим.

Она замолчала, ее дыхание стало чуть чаще — этот монолог отнял у нее много сил.

— Вчера я попробовала пошевелить пальцем. Мизинцем на левой руке. Я так старалась… Представляла движение, посылала мысленные приказы. Час пыталась. И знаете что?

— Что? — прошептал я.

— Ничего. Абсолютно ничего. Даже дрожи не было. Как будто этого пальца вообще нет. Как будто его отрезали, но я не заметила.

Из ее глаз, не мигая смотревших в потолок, потекли слезы. Беззвучно, двумя тонкими ручейками по вискам. Она не могла их вытереть.

Я встал, взял со столика чистую салфетку и очень осторожно, почти не касаясь кожи, промокнул влажные дорожки. Этот жест был полон нежности и моего собственного, всепоглощающего бессилия.

— Спасибо, — прошептала она. — За все. За попытку. За то, что не врете. За то, что говорите правду. Даже если она страшная.

— Операция состоится, — сказал я твердо, сам не зная, откуда взялась эта уверенность. — Я найду способ.

— А если не найдете?

— Найду.

— Но если…

И тут она замолчала. Резко, на полуслове, словно кто-то выключил звук.

Ее глаза, до этого печальные, вдруг расширились. Огромные, серые, полные чистого, животного ужаса.

Губы задрожали. Она пыталась что-то сказать, но из горла вырывался только сдавленный, булькающий хрип.

Нет! Нет-нет-нет! Только не сейчас! Не так!

Адреналин ударил в кровь, мгновенно сжигая всю усталость. Мозг переключился в режим «красного кода». Забудь отчаяние, забудь неудачи. Перед тобой пациент в кризе. Действуй!

— Ксения? Ксюша!

Изо рта пошла пена. Белая, с тонкими розовыми прожилками. Ее тело на кровати выгнулось дугой.

Мониторы взвыли. Все разом. Оглушительный, многоголосый хор смерти. Красные лампочки замигали, превращая уютную палату в адскую дискотеку.

ЧСС: 140… 150… 160…

Сатурация: 94%… 90%… 85%…

АД: 180/110… 190/120…

— ФЫРК!

Бурундук материализовался мгновенно, прямо на груди у девочки. Его астральные глаза горели синим огнем. Он запрыгнул в девочку и тут же вынырнул.

— Двуногий! У нее отек мозга! Острый! Массивный!

А потом снова нырнул.

— Вижу! Метаболическое ядро опухоли — оно активировалось! Как вулкан! Выброс токсинов! Воспалительных медиаторов! Оно ее убивает! ПРЯМО СЕЙЧАС!

Я бросился к стене и с силой ударил по красной тревожной кнопке.

Оглушительная сирена взревела, разрывая ночную тишину на куски.

— Держись, Ксюша! Слышишь меня⁈ Держись, — приговаривал я.

Красный свет аварийной тревоги залил палату пульсирующими волнами, превращая белые стены в дергающееся месиво. Мониторы пищали в истерике — каждый на своей высокой, пронзительной частоте, создавая какофонию электронного ужаса.

— Двадцать восемь… двадцать девять… тридцать!

Я считал компрессии вслух, сквозь зубы. Механический ритм, вбитый в мышечную память до автоматизма еще в ординатуре. Не думать. Просто давить.

Два резких вдоха через маску. Грудная клетка Ксении едва заметно поднималась — детская, хрупкая, похожая на птичью. Под моими ладонями ребра прогибались с тихим, тошнотворным хрустом. Слишком сильно давлю? Плевать. Сломанные ребра заживут. Мертвый мозг — нет.

Раз, два, три… Ритм. Главное — ритм. Не думать. Просто давить. Сжимать это маленькое, хрупкое сердце, заставляя его гнать кровь. Я не спасаю ее. Я просто торгуюсь со смертью. Вырываю секунду за секундой. Отчаянно, безнадежно.

— Двуногий! — Фырк метался по моему плечу, его коготки впивались в ткань халата. — Она уходит! Серебристая нить истончается!

Я не ответил. Не было времени. Пот катился в глаза, жег как кислота. Руки горели от молочной кислоты — сколько я уже делаю массаж? Три минуты? Пять? Время превратилось в вязкую, тягучую субстанцию.

Дверь распахнулась с грохотом. Артем влетел первым — волосы торчали во все стороны, халат расстегнут, под ним пижамные штаны. За ним Филипп — в футболке и больничных тапках на босу ногу.

— Что происходит⁈ — Артем бросился к мониторам, его глаза забегали по показателям. — Мать честная…

— Ядро опухоли активизировалось, — выдохнул я между компрессиями. — Массивный отек. Компрессия ствола.

Артем уже подключал мешок Амбу, его движения были четкими, отработанными. Мы работали вместе достаточно долго, чтобы понимать друг друга без слов. Он взял на себя вентиляцию, я продолжал массаж.

В палату ворвались остальные. Неволин — в домашних брюках и рубашке навыпуск, седые волосы растрепаны. Астафьева — в спортивном костюме, очки криво сидели на носу. Доронин — в мятой футболке с формулами, джинсах и… тапочках с зайчиками?

Неволин одним взглядом оценил ситуацию. Его лицо превратилось в погребальную маску.

— Это конец, — констатировал он тем тоном, которым подписывают смертные приговоры. — Она в агонии. Стволовые рефлексы угасают.

— Давление сорок на ноль! — выкрикнул Артем, не отрываясь от мешка Амбу. — Пульс нитевидный, прощупывается с трудом! Сатурация семьдесят и падает! Зрачки… черт, анизокория! Левый шире на два миллиметра!

Анизокория. Все. Финальный звонок. Ствол мозга сдавлен. Еще минута, две — и начнется необратимый некроз. Учебник неврологии, страница двести тридцать семь… Смешно, что я помню это сейчас. Как будто сдаю экзамен самой Смерти.

И я его проваливаю.

Я резко отстранился от Ксении. Мои руки подрагивали от усталости и адреналина. Повернулся к команде. Смотрел каждому в глаза по очереди — Неволину, Астафьевой, Доронину. В их взглядах читался приговор. Страх. Бессилие. Они уже мысленно хоронили ее.

К черту.

Они уже сдались. Мысленно констатировали смерть. Они видят труп. А я… я вижу шанс. Один. Последний. Безумный.

— Всем слушать сюда! — мой голос прозвучал как удар хлыста в оглушающей какофонии. — Медикаментозно мы ее не удержим. Маннитол не успеет. Дексаметазон — как мертвому припарки. У нас один шанс — экстренная операция. Прямо сейчас. В операционную. Бегом!

Астафьева отшатнулась, словно я ее ударил.

— Вы… вы с ума сошли! — ее голос сорвался на визг. — Мы провалили семнадцать попыток! СЕМНАДЦАТЬ! На симуляторе, в идеальных условиях! А вы хотите оперировать умирающего ребенка⁈

Я сделал шаг к ней. Она попятилась.

— А она готова умереть? — мой голос стал тихим, почти шепотом. Но в этой тишине была ярость урагана. — Посмотрите на нее, Марина Львовна. ПОСМОТРИТЕ!

Я указал на бледное, безжизненное лицо Ксении. Синие тени легли под глазами. Губы приобрели восковой оттенок. Маленькая девочка, которая никогда не целовалась, не влюблялась, не ссорилась с подругами из-за мальчишки. Не прогуливала уроки, не врала родителям про оценки, не мечтала о свадебном платье.

— Она умирает. Прямо сейчас. С каждой секундой, что мы тут препираемся, ее мозг отмирает. Нейрон за нейроном. Необратимо.

Я обвел взглядом всех присутствующих.

— У вас есть выбор. Уйти сейчас — и всю оставшуюся жизнь просыпаться в холодном поту, думая «а что, если бы я попытался?». Или пойти со мной и, возможно — ВОЗМОЖНО — сотворить чудо.

Пауза. Слышно было только отчаянный писк мониторов и шумное, упругое дыхание мешка Амбу в руках Артема.

— Я иду в операционную, — сказал я, поворачиваясь к кровати. — Кто со мной?

Не дожидаясь ответа, я схватился за холодные металлические поручни кровати.

— Артем, Филипп — катим!

Мы втроем с силой толкнули кровать. Колеса взвизгнули, протестуя против резкого движения. Капельницы на штативе закачались как пьяные. Монитор, закрепленный рядом, опасно накренился — Филипп подхватил его в последний момент, едва не выронив.

За спиной на мгновение повисла тишина. А потом — топот ног.

— Сумасшедшие, — пробормотал Неволин, догоняя нас. — Все вы тут сумасшедшие. Но я не дам мальчишке убить ребенка в одиночку.

— Мониторинг нужно откалибровать! — Астафьева бежала рядом, на ходу поправляя свои криво сидящие очки. — Без него вы слепые!

— А без зонда вообще ничего не выйдет! — Доронин нагнал нас, прижимая к груди свой драгоценный кейс с оборудованием, как мать — младенца.

Фырк на моем плече вдруг засмеялся — истерично, с облегчением, почти с восторгом.

— Вот это я понимаю, двуногий! Собрал банду самоубийц! Прямо «Чертова дюжина» в медицинском исполнении!

Они пошли. Они все пошли за мной. Не потому что поверили в успех. А потому что не смогли не пойти. Потому что в каждом из них, под слоями цинизма, усталости и академического снобизма, все еще жив лекарь.

И этот лекарь не умеет сдаваться. Теперь у нас есть шанс. Один на миллион. Но он есть.

Больничные коридоры превратились в размытое, смазанное месиво. Мы неслись как безумные — кровать гремела по кафелю, колеса визжали на поворотах, мониторы пищали свою предсмертную песню.

Операционный блок. Святая святых хирургии.

Матрона Егоровна уже стояла в распахнутых дверях операционной, как скала посреди шторма. Откуда она узнала? Неважно. В ее возрасте и с ее опытом у нее было шестое, седьмое и восьмое чувство на экстренные ситуации.

— Давно пора! — рявкнула она, и в ее голосе не было ни паники, ни страха — только ледяная ярость профессионала. — У нас код красный! Шевелите задницами, профессора!

Операционная встретила нас холодным, бестеневым светом и резким, чистым запахом дезинфектантов. Хлоргексидин, спирт, озон — стерильный коктейль, который всегда действовал на меня успокаивающе. Но не сейчас.

— На стол! Аккуратно! — командовала Матрона Егоровна, ее голос перекрывал вой сирены.

Перекладывание. Самый опасный момент.

Аккуратно. Нежнее. Тело Ксении легло на операционный стол — маленькое, почти невесомое. Как восковая кукла. Кукла, которую мы сейчас будем ломать, чтобы попытаться починить.

Доронин уже распаковывал свое оборудование, его руки летали, бормоча что-то про калибровку и температурные режимы. Провода змеились по полу, как клубок медицинских медуз-горгон.

— Калибровка займет минимум десять минут! — выкрикнул он, пытаясь соединить какие-то разъемы.

— Нет времени! — отрезал я, срывая с себя мокрый от пота халат. — Работаем с тем, что есть!

Астафьева развернула свою станцию мониторинга — три монитора, сенсорная клавиатура, масса проводов. Ее пальцы забегали по клавишам, выстраивая параметры на лету.

— Мне нужно подключить электроды! Шестьдесят четыре канала! Это займет…

— Подключайте самые критичные! — перебил я. — Ствол мозга, дыхательный центр, сердечный! Остальное потом!

Десять минут? Пять минут? У нас их нет! У нас есть секунды!

Каждая секунда промедления — это тысячи мертвых нейронов в ее мозгу. Плевать на калибровку, плевать на протоколы! Сейчас правила пишет Смерть, и мы должны играть быстрее нее.

Неволин уже стоял у раковины. Вода шумела, он методично, с яростью, тер руки щеткой. Движения автоматические, отточенные десятилетиями. Семь минут по протоколу? У нас их не было. Три минуты ускоренной обработки — и в перчатки.

Я рванул к раковине рядом. Вода обжигающе холодная, но я этого почти не чувствовал. Мыло щипало микротрещины на коже. Намылить, смыть, снова намылить. Между пальцами, под ногтями, предплечья до самых локтей.

Я посмотрел на свое отражение в стальном кране. Кто это? Бледное лицо, безумные глаза, мокрые волосы прилипли ко лбу. Не лекарь. Солдат перед штурмом. Солдат, который знает, что, скорее всего, не вернется.

В стекле наблюдательной комнаты, выходящей прямо в операционную, появились темные силуэты. Император Александр Четвертый — его лицо было как восковая маска, ни единой эмоции.

Рядом Васнецов, его пальцы судорожно перебирали янтарные четки. Анастасия Шелестова — бледная, губы сжаты в тонкую белую линию.

Пришли. Пришли посмотреть на финал своего жестокого спектакля. Увидите ли вы чудо или казнь? Или для вас это одно и то же?

Успели так быстро? Похоже находились где-то в этом же здании и скорее всего не спали

— Халат! — скомандовал я. Матрона Егоровна уже держала наготове стерильный комплект.

Руки в рукава. Завязки сзади — Матрона затягивала их с такой силой, что я едва не задохнулся. Перчатки — первая пара, вторая поверх. Двойная защита.

— Готовы? — спросил я, оглядывая команду.

Неволин, уже в маске, молча кивнул. В его глазах больше не было презрения — только холодная, ледяная сосредоточенность. Хирург перед боем.

Астафьева, не отрываясь от мониторов, подняла большой палец.

Доронин, все еще возившийся с проводами, коротко кивнул.

Артем, стоявший у наркозного аппарата, встретился со мной взглядом. Общий наркоз был невозможен — Ксения была слишком нестабильна. Вся надежда на его мастерство седации.

— К черту готовность! — рыкнула Матрона Егоровна, с грохотом раскладывая инструменты на столике. — Время пошло! Спасайте ее, лекарь, или я лично вас четвертую!

Фырк, все это время сидевший тихо, устроился на моем плече поудобнее, его усики подрагивали от напряжения.

— Ну что, двуногий. Час истины. Либо ты гений, либо мы все тут станем соучастниками убийства. Без давления, конечно.

Я подошел к операционному столу. Ксения лежала подо мной — бледная, почти прозрачная, опутанная проводами и трубками.

Мониторы показывали критические значения по всем параметрам. Она умирала. Прямо сейчас, прямо здесь, под безжалостным светом хирургических ламп.

— Начинаем, — сказал я, и мой голос прозвучал удивительно спокойно. — Стереотаксическая рама. Матрона Егоровна, ассистируйте.

Спокойно. Весь хаос остался за дверью. Здесь, в этом круге света, есть только я, пациент и задача.

Семнадцать провалов. Восемь часов отчаяния. Все это не имеет значения.

Есть только восемнадцатая попытка. Последняя. И она должна быть успешной. Другого варианта у нас нет.

Стереотаксическая рама — конструкция из титана и отчаянной надежды. Я закреплял ее на голове Ксении, затягивая винты с ювелирной точностью.

Титан и надежда. Идеальное название для этого инструмента. Один винт перетянешь — трещина в черепе. Недотянешь — погрешность в миллиметр, которая там, в глубине, превратится в смертный приговор. Каждый щелчок фиксатора — как взвод курка.

— Координаты выставлены, — доложил я, проверяя показания на дисплее рамы. — Точка входа — пять миллиметров каудальнее большого затылочного отверстия. Угол введения — пятнадцать градусов к средней линии.

Неволин склонился над моим плечом, изучая траекторию на экране навигатора. Его дыхание шумело через маску — тяжелое, напряженное.

— Близко к позвоночной артерии, — заметил он сухо. — Промахнешься на миллиметр влево — массивное кровотечение.

— Не промахнусь.

Трепанационное окно уже было — маленький, аккуратный дефект кости, оставшийся от биопсии неделю назад. Размером с пятирублевую монету. Твердая мозговая оболочка просвечивала через него — тонкая, перламутровая пленка, последний барьер между миром и мозгом.

Я взял иглу для пункции. Четырнадцать гейдж, длина пятнадцать сантиметров. В моей руке она казалась непомерно тяжелой, как пистолет, из которого сейчас предстоит выстрелить вслепую.

— Вхожу в ткань, — прокомментировал я, и кончик иглы коснулся оболочки.

Характерный хруст — как когда прокалываешь плотную пленку на молочном коктейле. Сравнение до жути точное.

— Глубина пять миллиметров.

Мир вокруг начал меняться. Сонар активировался плавно, как фокусировка в дорогом бинокле. Сначала размытые, призрачные контуры, потом все четче, четче…

И я увидел. Мозг Ксении раскрылся передо мной как живая, дышащая трехмерная карта. Светящиеся магистрали нервных путей — автострады информации. Пульсирующие реки артерий — красные, набухшие от запредельного давления. Темные, плотные скалы ядер — командные центры всех жизненных функций.

А в самом центре, как черная дыра, пожирающая свет — опухоль.

Вот она. Не просто пятно на снимке. Живая, голодная, пульсирующая тьма. Я чувствую ее… злобу. Иррациональное, животное ощущение. Она не просто растет, она пожирает ее изнутри.

— Двуногий, — зашептал Фырк, вцепившись в мое плечо так, что я почувствовал его коготки сквозь три слоя ткани. — Я вижу ее на астральном плане. Она… живая. Она пульсирует как сердце. Темное сердце, качающее смерть.

— Потенциалы в норме, — доложила Астафьева. — Все каналы чистые. Продолжайте.

Я начал продвижение. Миллиметр за миллиметром. Каждое движение выверено, рассчитано до микрона. Игла скользила сквозь нежную ткань мозга как подводная лодка в глубинах неизведанного океана.

— Прохожу правую ножку мозга… Огибаю красное ядро… Глубина двадцать миллиметров.

Неволин, не отрываясь, следил за продвижением на мониторе навигационной системы. Его брови сошлись на переносице в одну сплошную линию.

— Слишком медленно, — пробормотал он. — У нее падает давление. Артем?

— Пятьдесят на тридцать и падает! — тут же отозвался анестезиолог. — Даю норадреналин, но это ненадолго!

Я ускорился. Осторожность против времени — вечная, проклятая дилемма хирургии.

— Внимание! — резкий крик Астафьевой пронзил напряженную тишину операционной. — Изменение потенциала по правому лицевому нерву! Вы в опасной близости!

Я замер. Рука застыла, как будто превратилась в камень.

За долю секунды до катастрофы. Сонар вспыхивает красным. Высоковольтный кабель, готовый ударить током. Еще один микрон — и ее лицо навсегда превратится в неподвижную маску. Дыши. Коррекция.

— Вижу, — сказал я, и мой голос был спокоен. — Смещаюсь на два градуса влево. Обхожу.

Игла плавно изменила курс, огибая опасную зону по широкой дуге. Как корабль, лавирующий между подводными рифами.

— Сумасшедший, — пробормотал Неволин себе под нос, но в гулкой тишине его услышали все. — И как он видит? Без МРТ-навигации, без нейронавигатора… Просто видит.

— Прохожу ретикулярную формацию, — продолжил я комментарий, игнорируя его. — Обхожу ядро отводящего нерва. Глубина пятьдесят миллиметров.

Минное поле. Каждый кубический миллиметр — потенциальная катастрофа. Справа — вечный сон. Слева — вечное косоглазие. Впереди — остановка дыхания. А я иду по единственной тропинке, которую вижу только я. И молюсь, чтобы она не оборвалась.

— Вижу цель, — объявил я. — Расстояние — пять миллиметров до ядра опухоли.

В Сонаре опухоль пульсировала как живое, злобное существо. Темная, вязкая масса, оплетенная кровеносными сосудами, врастающая в здоровую ткань миллионами микроскопических щупалец.

И тут Фырк взвизгнул — пронзительно, панически, прямо мне в ухо.

— ДВУНОГИЙ! Она просыпается! Ядро пульсирует! Я вижу выброс!

В ту же секунду мониторы взорвались какофонией сигналов. Все датчики сошли с ума одновременно.

— Что это⁈ — Астафьева вскочила со своего стула, ее лицо под маской побелело. — Все каналы перегружены! Спонтанная, хаотичная активность по всему стволу! Это невозможно!

— Давление двести на сто тридцать! — заорал Артем. — Гипертонический криз! Тахикардия! Пульс сто восемьдесят и растет!

Что это⁈ Агония? Защитная реакция? Она почувствовала угрозу и выбросила в кровь все, что у нее было? Весь свой яд? Она пытается убить носителя, чтобы выжить самой? Сука!

Я видел это в Сонаре — опухоль словно взорвалась изнутри. Волна черной, гнилой энергии прокатилась по стволу мозга, заставляя все ядра разряжаться хаотично, бесконтрольно, как в эпилептическом припадке.

— Это агония! — Неволин схватил меня за плечо, его пальцы впились как стальные клещи. — Опухоль умирает и убивает мозг! Вытаскивай зонд, немедленно! Прерываем!

— Нет! — я стряхнул его руку. — Если я сейчас отступлю, она умрет от инсульта! Давление разорвет сосуды!

— Она и так умрет!

— Нужно идти до конца! — рычал я.