Глава 2

В палате повисла тишина — та особенная, вязкая тишина, которая бывает только в реанимационных отделениях, где даже воздух, кажется, боится шевелиться.

Граф Минеев стоял у стены, вцепившись побелевшими пальцами в спинку стула, и смотрел на свою жену с таким выражением, что мне захотелось отвернуться. Есть вещи, которые не предназначены для чужих глаз, и боль этого человека была одной из них — слишком личная, слишком острая, слишком настоящая.

Мышкин переминался с ноги на ногу у двери, явно не понимая, что ему делать со своими руками и куда девать взгляд. Вот тебе и следователь Инквизиции.

Кобрук нервно теребила ремешок сумочки, и я заметил, что её пальцы слегка дрожат — то ли от напряжения, то ли от недосыпа, то ли от всего сразу.

Все ждали. Ждали, что я сейчас совершу какое-нибудь чудо, достану кролика из шляпы, произнесу волшебное заклинание — и пациентка откроет глаза, улыбнётся и попросит чаю с лимоном.

Я видел эти ожидания в их глазах, и мне хотелось сказать им, что чудес не бывает, что медицина — это не магия, даже в мире, где магия существует. Но вместо этого я сказал другое.

— Анна Витальевна, Корнелий Фомич, — я повернулся к ним, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно и уверенно, хотя внутри у меня всё сжималось от понимания того, насколько мало времени у нас осталось. — Давайте на время забудем про Ерасова с его экспертизами, про суд, про обвинения и про всю эту политическую возню. Всё это подождёт.

Кобрук подняла на меня удивлённый взгляд, и я продолжил, подходя к кровати пациентки:

— Сейчас мы — просто лекари у постели тяжёлой больной и одинокий инквизитор. Не администраторы, не следователи, не участники судебного процесса. Лекари. И наша задача — понять, что с ней происходит на самом деле, а не то, что написано в заключениях Ерасова.

Я обвёл взглядом палату, задержавшись на мониторах, капельницах, громоздком аппарате диализа, который мерно гудел у изголовья кровати, перекачивая кровь через свои фильтры.

— Давайте посмотрим на неё свежим взглядом, как будто видим впервые, как будто никто до нас её не осматривал и не ставил никаких диагнозов. Анна Витальевна, вы — опытный терапевт, расскажите мне, что вы видите?

Кобрук помедлила, и я заметил, как что-то меняется в её лице — административная маска, которую она носила последние дни, словно сползла, обнажив что-то другое, более настоящее.

Она подошла к кровати, склонилась над пациенткой, и её взгляд стал цепким, профессиональным, таким, каким он, наверное, был двадцать лет назад, когда она ещё работала практикующим лекарем,

— Полиорганная недостаточность, — сказала она после паузы, и в её голосе появились нотки, которых я раньше не слышал — сосредоточенность, заинтересованность, азарт диагностического поиска. — Выраженная, как минимум три системы задеты. Видите эту желтушность склер и кожи? Это печень, причём поражение серьёзное, судя по интенсивности окраски.

Она переместила руку, указывая на отёчное лицо пациентки, на её одутловатые руки, на ноги под одеялом.

— Отёки генерализованные, практически анасарка. Плюс посмотрите на мочу в катетере — тёмная, концентрированная, её очень мало. Это почки, и они явно на грани отказа, если уже не отказали.

Она осторожно приподняла руку пациентки, показывая мне россыпь мелких красных точек на коже предплечья.

— Петехии. Вот здесь, и здесь, и на груди тоже. Это проблемы со свёртываемостью — либо тромбоцитопения, либо коагулопатия, либо и то, и другое вместе. Три системы минимум, возможно, больше.

Я кивнул, доставая из ящика маркер. Подошёл к стеклянной двери медицинского шкафа и начал писать, превращая прозрачную поверхность в импровизированную доску:

ПЕЧЕНЬ — желтуха, гепатомегалия;

ПОЧКИ — ОПН, отёки, олигурия;

ГЕМОСТАЗ — петехии, геморрагии.

— Что ещё? — спросил я, не оборачиваясь, продолжая держать маркер наготове. — Что мы упускаем?

Несколько секунд никто не отвечал, а потом раздался неуверенный голос Мышкина:

— Я, конечно, не лекарь, и прошу прощения, если скажу глупость, но…

Я повернулся к нему, и инквизитор, который до этого момента стоял у изножья кровати с видом человека, случайно забредшего на чужую территорию, вдруг шагнул ближе к пациентке.

— Вот здесь, на голенях, — он осторожно приподнял край одеяла, обнажая ноги женщины. — Видите эти узелки? Я заметил их ещё три дня назад, когда приходил сюда в первый раз, и подумал, что это старые синяки. Но они до сих пор не прошли, а это странно, правда? Синяки должны менять цвет и рассасываться, а эти как будто застыли.

Я подошёл ближе, наклонился, чтобы рассмотреть то, на что указывал Мышкин, и почувствовал, как у меня внутри что-то ёкнуло. Он был прав — на обеих голенях, симметрично, располагалась россыпь плотных красновато-синюшных узелков размером с горошину, с чёткими краями и характерной текстурой, которая совершенно не походила на обычные гематомы.

— И ещё под ногтями, — добавил Мышкин, беря руку пациентки и показывая мне её пальцы. — Вот, смотрите. Как будто занозы попали, только это не занозы.

Я посмотрел — и действительно увидел тонкие тёмные полоски, расположенные продольно под ногтевыми пластинами.

— Подногтевые геморрагии, — пробормотал я, добавляя это на свою импровизированную доску. — Геморрагии Джейнуэя. Классический признак… впрочем, неважно пока, признак чего именно.

— Двуногий, — шепнул Фырк, который всё это время сидел у меня на плече, притихший и сосредоточенный, — этот инквизитор, оказывается, не такой уж и бестолковый. Заметил то, мимо чего лекари прошли, как мимо пустого места.

Я мысленно согласился с бурундуком — Мышкин был профессиональным наблюдателем, и там, где мы, лекари, искали знакомые паттерны и привычные синдромы, он просто смотрел и видел то, что есть, без предубеждений и шаблонов.

Следующие пятнадцать минут я провёл у постели пациентки, проводя тот самый старомодный клинический осмотр, который в эпоху КТ и МРТ многие считают пережитком прошлого, но который порой может рассказать больше, чем все снимки вместе взятые.

Пальпировал живот — печень выступала из-под рёберной дуги на добрых четыре пальца, плотная и болезненная, а селезёнка, которая в норме вообще не должна прощупываться, была увеличена настолько, что я без труда определил её край.

Перкутировал грудную клетку — в нижних отделах лёгких определялось притупление, говорившее либо о небольшом количестве жидкости, либо об ателектазах. Слушал сердце — и услышал то, что заставило меня нахмуриться: едва уловимый систолический шум на верхушке, настолько тихий, что его легко было пропустить, но он определённо был.

Достал из кармана маленький фонарик и осмотрел глазное дно. То, что я там увидел, мне совсем не понравилось: артерии сетчатки были сужены, вены — полнокровные и извитые, а главное — на периферии виднелись мелкие кровоизлияния, похожие на рассыпанные по снегу красные точки.

К тому времени, когда я закончил, моя доска выглядела внушительно:

ПЕЧЕНЬ — желтуха, гепатомегалия;

ПОЧКИ — ОПН, отёки, олигурия;

ГЕМОСТАЗ — петехии, геморрагии;

СПЛЕНОМЕГАЛИЯ УЗЕЛКИ на голенях;

ПОДНОГТЕВЫЕ геморрагии;

СИСТОЛИЧЕСКИЙ ШУМ — верхушка РЕТИНАЛЬНЫЕ кровоизлияния.

Много симптомов. Слишком много. И они упорно не желали складываться в одну стройную картину, как кусочки пазла из разных коробок.

Или всё-таки желали?

— Двуногий, — прошептал Фырк мне прямо в ухо, и в его голосе я услышал что-то похожее на тревогу, — у меня очень нехорошее предчувствие насчёт всего этого. Очень нехорошее.

У меня тоже.

Я отошёл от кровати и встал перед своей импровизированной доской, чувствуя на себе взгляды всех присутствующих — напряжённые, выжидающие, полные надежды, которую я пока не мог ни подтвердить, ни опровергнуть.

— Итак, давайте разберёмся с тем, что у нас есть, — сказал я, беря в руки маркер. — Официальная версия Ерасова гласит, что всё это — последствия неудачной операции. Сепсис на фоне инфицирования, полиорганная недостаточность как его осложнение. Звучит красиво, не правда ли? Давайте проверим, насколько эта версия соответствует фактам.

Я нарисовал большой знак вопроса рядом со словом «СЕПСИС» и повернулся к Кобрук.

— Анна Витальевна, вы видели материалы дела, включая результаты лабораторных исследований. Скажите мне — какие были посевы крови?

Кобрук нахмурилась, вспоминая, и я видел, как она мысленно перебирает страницы документов, которые наверняка изучила вдоль и поперёк за последние дни.

— Стерильные, — сказала она наконец. — Три посева с интервалом в сутки, все три отрицательные. Роста микрофлоры не обнаружено.

Я поставил жирный минус рядом со знаком вопроса.

— Стерильные посевы при сепсисе, который якобы привёл к полиорганной недостаточности? Теоретически возможно — если пациент получал антибиотики до забора крови, если забор был произведён неправильно, если звёзды сошлись определённым образом. Но практически? При такой тяжести состояния, при таком масштабе поражения — три отрицательных посева подряд? Это крайне маловероятно.

Я перешёл к следующему пункту.

— Хорошо, допустим, посевы нам врут. Тогда должны быть другие признаки сепсиса. ДВС-синдром, например — диссеминированное внутрисосудистое свёртывание, классическое осложнение тяжёлой инфекции. При ДВС сначала образуются микротромбы по всему организму, расходуя факторы свёртывания, а потом начинаются кровотечения, потому что свёртывать кровь уже нечем. Картина могла бы объяснить и почечную недостаточность, и кровоточивость.

Я повернулся к Мышкину.

— Корнелий Фомич, вы изучали материалы дела как следователь. Вы видели коагулограмму?

Мышкин кивнул, и на его лице появилось выражение человека, который честно пытается вспомнить информацию, в которой ничего не понимает.

— Видел. Правда, признаюсь, половину цифр я не понял, но кое-что запомнил. Фибриноген был… кажется, повышен? Да, точно, повышен, и довольно значительно.

— А D-димеры?

— Тоже повышены.

Я покачал головой и поставил ещё один минус.

— Вот здесь версия Ерасова начинает трещать по швам. При классическом ДВС-синдроме фибриноген падает, потому что он расходуется на образование всех этих микротромбов по всему организму. А здесь он повышен — это говорит об острофазовом воспалительном ответе, да, но не о ДВС. Картина не сходится.

Я начал методично перебирать другие возможные диагнозы, объясняя каждый Кобрук и Мышкину — частично для них, частично для себя, потому что иногда, проговаривая мысли вслух, замечаешь логические дыры, которые пропустил бы при молчаливом размышлении.

— Гемолитико-уремический синдром? Классическая триада — гемолитическая анемия, тромбоцитопения, почечная недостаточность. Первые два компонента вроде бы есть, но ГУС обычно возникает после кишечной инфекции, чаще у детей, и уж точно не объясняет увеличение печени и селезёнки и сердечный шум.

Вычеркиваем.

— Тромботическая тромбоцитопеническая пурпура? Похожа на ГУС, но с неврологическими нарушениями. У нашей пациентки неврологии нет, температура была субфебрильная — максимум тридцать семь и три.

Вычеркиваем.

— Системный васкулит? Воспаление сосудов могло бы объяснить полиорганность поражения, но какой именно? Узелковый полиартериит даёт почки и кожу, но не даёт такую картину на сетчатке. АНЦА-ассоциированные васкулиты — почки и лёгкие, иногда кожа, но опять же не всё сходится. Криоглобулинемический васкулит — ближе, печень, почки, кожа, но шум на сердце он не объясняет.

Ещё минус. И ещё. И ещё.

К концу моего разбора доска выглядела как поле боя — вся исчерченная минусами и вопросительными знаками, без единого плюса, без единой версии, которая хотя бы приблизительно объясняла всю совокупность симптомов.

— Ничего не подходит, — сказал я, поворачиваясь к остальным и чувствуя, как усталость наваливается на плечи тяжёлым грузом. — Ни одна из классических картин не объясняет всех симптомов одновременно. Каждый диагноз объясняет часть, но обязательно оставляет что-то за бортом.

Граф, который всё это время молча стоял у стены и слушал с напряжением человека, пытающегося разобрать чужой язык, побледнел ещё сильнее.

— Что это значит? — спросил он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на панику. — Вы хотите сказать, что не можете…

— Это значит, — перебил я, — что ответ лежит за пределами стандартных учебников. Что мы имеем дело с чем-то редким, необычным, нетипичным. Или с комбинацией факторов, которую никто до сих пор не рассматривал.

Я стёр всё с доски одним широким движением и повернулся к графу.

— Мне нужно больше информации. Намного больше. Мы не найдём ответ здесь, в этой палате, глядя на монитор и капельницы, — сказал я, отбрасывая маркер, который глухо стукнулся о подоконник и откатился к стене. — Мне нужно сесть и методично проанализировать всё — каждую цифру в каждом анализе, каждый снимок, каждую строчку в каждой выписке. И не только за последнюю госпитализацию.

Я посмотрел на графа, который стоял передо мной с видом человека, готового сделать что угодно, лишь бы получить хоть какую-то надежду.

— Мне нужен полный медицинский архив вашей жены за последние годы. Все обследования, которые она проходила, в этой больнице или где-либо ещё. Амбулаторные карты, санаторные выписки, результаты профосмотров — всё, что можно найти. И мне нужен отдельный кабинет, где я смогу работать, не отвлекаясь на визиты Ерасова и его свиты.

Граф слушал меня, и я видел, как в его глазах, потухших и измученных, начинает теплиться что-то похожее на надежду — робкое, хрупкое пламя, которое так легко потушить и так трудно поддерживать.

— Вы получите всё, — сказал он глухим голосом, в котором больше не было ни высокомерия, ни графской спеси — только усталость и отчаяние. — Абсолютно всё, что попросите. Архивы, кабинет, помощников, если нужно. Что угодно.

Он посмотрел на жену — на её бледное, неподвижное лицо, на переплетение трубок и проводов, на монитор с медленно мигающими цифрами.

— Только найдите, что с ней происходит. Пожалуйста.

Это «пожалуйста» далось ему тяжело — я видел, как он морщится, произнося его, как человек, который глотает горькое лекарство. Граф Минеев явно не привык просить, не привык говорить «пожалуйста» людям, стоящим ниже его по положению.

Но сейчас ему было всё равно — сейчас он был не графом, не аристократом, не влиятельным человеком со связями в Синоде. Сейчас он был просто мужем, который смотрел, как его жена умирает, и готов был на всё, чтобы её спасти.

— Я найду, — сказал я, и это прозвучало не как обещание, а как констатация факта, потому что другого варианта просто не существовало.

Мы вышли из палаты, и первое, что я увидел — Ерасова, который стоял у противоположной стены, скрестив руки на груди и буравя нас взглядом, полным холодного презрения. Рядом с ним маячили двое молодых лекарей в белых халатах — его свита, его люди, его группа поддержки.

Граф не стал размениваться на вежливые предисловия.

— Ерасов, — бросил он, и в его голосе снова появился металл, который я слышал раньше. — Окажите господину Разумовскому полное содействие. Предоставьте ему отдельный кабинет и неограниченный доступ ко всем архивам больницы. Немедленно.

Магистр замер, и я наблюдал, как на его лице происходит едва уловимая трансформация — маска благожелательного лекаря на мгновение дала трещину, обнажив что-то тёмное и неприятное: то ли ярость, то ли страх, то ли ненависть, а скорее всего — всё вместе.

— Ваше сиятельство, — заговорил он медленно, с натянутой вежливостью человека, который изо всех сил сдерживается, чтобы не сказать то, что думает на самом деле. — Боюсь, я не могу выполнить эту просьбу. Господин Разумовский не является сотрудником нашего учреждения и не имеет законного права доступа к медицинской документации пациентов. Существуют определённые протоколы, правила защиты персональных данных, нормативные акты…

— Меня не волнуют ваши протоколы, — перебил граф, и его голос стал жёстче.

— Но законы Империи…

— Меня не волнуют законы.

Граф шагнул к Ерасову, сокращая дистанцию между ними до минимума, и магистр — я заметил это с мрачным удовлетворением — непроизвольно отступил на полшага.

— Этот человек будет работать в вашей больнице, — чеканил граф, буравя Ерасова взглядом. — Он получит всё, что попросит, — любые документы, любые архивы, любые ресурсы. А вы — вы обеспечите это. Или я обеспечу, чтобы вы никогда больше не работали лекарем нигде в этой Империи. Ни в столице, ни в провинции, ни в самой захудалой деревенской больнице на краю мира.

Несколько секунд они стояли друг напротив друга — граф и магистр, — и между ними будто искрило невидимое электричество, накопившееся за дни противостояния, взаимных обвинений и подковёрных интриг.

А потом что-то в Ерасове сломалось. Не в хорошем смысле — это была не капитуляция, не признание поражения. Это было что-то похожее на сброс маски, которую он носил всё это время, — и под ней обнаружилось лицо человека, загнанного в угол и готового кусаться.

— Тогда пускай сам и разбирается! — выплюнул он, и в его голосе прорезалась истерическая нотка. — Я не собираюсь ассистировать этому… этому провинциальному выскочке, который возомнил себя спасителем мира! Хотите, чтобы он рылся в архивах — пожалуйста! Но без моего участия!

Он развернулся на каблуках и пошёл по коридору прочь — быстрым, нервным шагом человека, который боится, что его остановят. Двое молодых лекарей переглянулись, замешкались на секунду и поспешили следом за своим шефом.

Граф смотрел им вслед, и на его лице медленно проступала багровая краска ярости.

— Охрана! — рявкнул он. — Догнать и задержать!

Двое амбалов у дверей реанимации дёрнулись было выполнять приказ, но Мышкин поднял руку, останавливая их.

— Ваше сиятельство, — сказал он негромко, но твёрдо. — Не стоит.

— Почему⁈ — Граф повернулся к нему, и в его глазах полыхала ярость человека, которому посмели перечить.

— Потому что Ерасов — магистр, заведующий кафедрой, у него связи в Гильдии и репутация, над которой он работал двадцать лет. — Мышкин говорил спокойно, как человек, привыкший иметь дело с разгневанными влиятельными людьми. — Если вы надавите на него сейчас, без законных оснований, будет скандал, будет расследование, будет война с медицинским сообществом. И всё это отвлечёт нас от главного — от вашей жены.

Граф стоял неподвижно, тяжело дыша, и я буквально видел, как в нём борются два импульса — желание растоптать человека, посмевшего ему перечить, и понимание того, что Мышкин прав.

— Чёрт с ним, — выдохнул он наконец, махнув рукой. — Пусть бежит. Этот город слишком тесен для нас двоих, и когда всё закончится, я с ним разберусь. Но не сейчас.

Он достал телефон, набрал номер и прижал трубку к уху.

— Алло? Георгий Андреевич? Это Минеев, прошу прощения, что беспокою в такой час.

Пауза — он слушал что-то на том конце линии.

— Да, да, я знаю, что поздно. Но у меня к вам просьба — вернее, даже не просьба, а требование. Мне нужно, чтобы вы оказали полное содействие одному моему консультанту. Да, здесь, в вашей больнице. Предоставьте ему кабинет, доступ к архивам, любые ресурсы, которые он запросит.

Ещё пауза.

— Его зовут Разумовский. Илья Григорьевич.

Я услышал, как на том конце что-то изменилось — какой-то возглас, вопрос. Граф криво усмехнулся.

— Да, тот самый. Именно так. Благодарю, Георгий Андреевич. Я знал, что могу на вас рассчитывать.

Он отключился и повернулся ко мне.

— Главврач ждёт вас, третий этаж, кабинет триста один. Он… — граф помедлил, — в курсе, кто вы такой. Репутация у вас, Разумовский, интересная.

Я молча кивнул, думая о том, что репутация — штука двуликая: она может открывать двери, но она же может и закрывать их, и иногда — навсегда.

Почему-то главврач решил меня проигнорировать. Его помощник передал, что я могу занять кабинет рядом с палатой Минеевой и туда же мне принесут все необходимые документы.

Это было стопроцентным влиянием Ерасова. Они не успели договориться между собой — отсюда и разница в реакциях. Но… пускай договариваются. Даже интересно будет посмотреть, что они будут делать и кто в итоге окажется главнее в этой больницы.

Кобрук и Мышкин отправились узнавать как там дела у Шаповалова, оставив меня разбираться во всем этом. И так было действительно лучше. Все, что мне нужно было сейчас — это сосредоточиться.

Кабинет, который мне выделил главврач Цыцканов — был небольшим, но уютным: письменный стол из настоящего дерева, кожаное кресло, несколько книжных шкафов вдоль стен, кофеварка в углу и большое окно, выходящее на больничный парк, где в сгущающихся сумерках одиноко раскачивались голые ветви деревьев.

Когда я вошёл сюда несколько часов назад, за окном ещё светило солнце. Теперь там была темнота, подсвеченная жёлтыми фонарями парковых дорожек, и моё отражение в стекле — усталый, помятый человек с покрасневшими глазами и тёмными кругами под ними.

На столе передо мной громоздились горы бумаг — результаты анализов за три года, распечатки заключений, копии выписок из разных медицинских учреждений. На экране компьютера застыло изображение КТ-скана — серые и белые тени органов, которые я рассматривал уже в сотый раз, пытаясь увидеть то, что до сих пор ускользало от моего внимания.

Чашка с кофе стояла рядом с клавиатурой — я не помнил, когда наливал его, но он давно остыл и покрылся маслянистой плёнкой, напоминавшей нефтяное пятно.

Я потёр глаза, которые горели от усталости и напряжения, и откинулся на спинку кресла, пытаясь собрать мысли в кучу.

Что я нашёл за эти часы?

Кое-что. Мелочи. Намёки. Тени на периферии зрения, которые исчезали, стоило на них посмотреть прямо.

В анализах полугодовой давности — креатинин на верхней границе нормы, сто пятнадцать при норме до ста. Мелочь, которую любой лекарь списал бы на дегидратацию или погрешность измерения. Никто и не обратил внимания.

Годом раньше — СОЭ тридцать при норме до двадцати. Неспецифический показатель воспаления, который может означать всё что угодно — от банальной простуды до онкологии. Написали «возрастные изменения» и забыли.

Два года назад — жалобы на постоянную слабость и быструю утомляемость при обычных нагрузках. Диагноз в карте: «астенический синдром на фоне переутомления, рекомендованы поливитамины и санаторно-курортное лечение».

Три года назад — эпизод артралгии, боли и скованность в мелких суставах кистей по утрам. Списали на «начальные проявления остеоартроза».

Паттерн вырисовывался, как проступающая сквозь туман картина: что-то происходило с Анной Минеевой на протяжении последних лет — медленно, постепенно, почти незаметно. Что-то подтачивало её организм изнутри, словно термиты, пожирающие деревянный дом, — снаружи всё выглядит нормально, а внутри уже труха.

Но что именно?

Я снова и снова перебирал симптомы, складывая их в разные комбинации, примеряя к разным диагнозам — и каждый раз что-то не сходилось, какой-то кусочек пазла оказывался лишним или, наоборот, недостающим.

Почки. Печень. Селезёнка. Сердце. Кожа. Глаза. Суставы.

Что поражает всё это одновременно? Что может прятаться годами, маскируясь под усталость и возрастные изменения, а потом вдруг обрушиться лавиной?

Стук в дверь вырвал меня из размышлений.

— Войдите, — сказал я, не поворачиваясь.

Дверь открылась, и в кабинет шагнул граф Минеев.

Выглядел он ещё хуже, чем несколько часов назад, — лицо серое, осунувшееся, под глазами залегли тени, которые не скрыл бы никакой грим. Галстук отсутствовал, ворот рубашки был расстёгнут, а в волосах, обычно идеально уложенных, виднелись седые пряди, которых я раньше не замечал.

— Ну что? — спросил он с порога, и в его голосе я услышал то же отчаянное нетерпение, которое слышу от родственников в приёмном покое, когда они ждут новостей о близком человеке. — Нашли что-нибудь?

Я помедлил, взвешивая слова, потому что в такие моменты важно не дать ложную надежду, но и не убить последнюю.

— Пока нет. Не полностью.

Он шагнул в кабинет, остановился напротив стола, глядя на меня сверху вниз.

— Но?

— Но я могу сказать одно с абсолютной уверенностью, — я посмотрел ему прямо в глаза, потому что некоторые вещи нужно говорить именно так, глаза в глаза, чтобы человек понял, что это не утешение и не дипломатия, а правда. — В том, что случилось с вашей женой, нет ни капли вины хирурга Шаповалова.

Граф застыл.

— Операция была проведена безупречно, — продолжал я. — Я изучил протокол, посмотрел видеозапись — да, она сохранилась в архиве, — и могу сказать, что Игорь Степанович всё сделал правильно. То, что произошло с вашей женой потом — почечная недостаточность, кровотечение, всё остальное — это результат чего-то другого. Чего-то, что началось задолго до того, как она попала на операционный стол. Возможно, за годы до этого.

Я ждал, что граф скажет: «Тогда отпустите его, снимите обвинения, признайте ошибку». Это было бы логично. Это было бы справедливо.

Но он сказал другое.

— Это установит суд, — его голос стал холодным, жёстким, как лёд на зимней реке. — А пока он остаётся под стражей. Пока вы не докажете мне — не предположите, не выскажете мнение, а докажете, — что случилось на самом деле.

Он повернулся к двери.

— Предварительное слушание состоится завтра. Так что поторопитесь. Найдите того, кто это сделал, Разумовский. Найдите настоящего виновника. И тогда — только тогда — мы поговорим о вашем Шаповалове.

Дверь закрылась за ним с мягким щелчком.

Я сидел неподвижно, глядя на закрытую дверь, и думал о том, что слова о невиновности Шаповалова что-то изменят. Для графа Игорь Степанович был не человеком — он был заложником, гарантией того, что я буду искать, буду стараться, буду работать день и ночь. Инструментом давления, рычагом управления.

Деньги. Власть. Связи. В этом мире они решали всё — или почти всё.

— Двуногий…

Голос Фырка раздался откуда-то сбоку, и я повернул голову. Бурундук сидел на спинке соседнего кресла, нервно подёргивая хвостом и как-то странно поводя носом, словно принюхивался к чему-то невидимому.

— Что? — спросил я устало.

— Странная штука, — сказал Фырк, и в его голосе не было обычной язвительности — только озадаченность и что-то похожее на тревогу. — Мы здесь уже почти целый день торчим. Столько шума было — аристократы, инквизиторы, скандалы, крики на весь коридор…

— И что?

— А то, что я до сих пор не почувствовал местного духа-хранителя.