Глава 14

— Лаборатория МРТ сейчас занята плановыми пациентами, — Сергей Семенович покачал головой. — Очередь расписана до вечера. Сам понимаешь, аппарат один на всю больницу, а желающих — вагон и маленькая тележка. Если хочешь срочное — придётся как-то договариваться.

Я задумался. Очередь до вечера — это несколько часов. Несколько часов, в течение которых Яна будет лежать здесь, не понимая, кто она, откуда, что с ней случилось. Несколько часов, в течение которых её родители будут сидеть в коридоре и медленно сходить с ума от неизвестности.

Нет. Слишком долго.

— Договорюсь, — сказал я. — Позвоню в лабораторию, объясню ситуацию. Пациентка месяц лежала в коме, очнулась с полной амнезией — это не рядовой случай, это не «у бабушки колено заболело, давайте на всякий случай просветим». Думаю, они поймут, что можно подвинуть кого-то из плановых.

— А если не поймут? — Сергей Семенович приподнял бровь.

— Тогда пойду к главврачу, — я пожал плечами. — Объясню лично. Покажу карту пациентки, расскажу историю болезни. Кобрук поймёт, я уверен. Несколько месяцев комы плюс внезапное пробуждение плюс полная амнезия — это не та ситуация, где можно ждать в очереди.

Сергей Семенович смотрел на меня с каким-то странным выражением — не то уважение, не то лёгкая зависть.

Я умел разговаривать с начальством так, чтобы оно слушало. Но факт оставался фактом: когда я просил о чём-то «не по протоколу», мне обычно не отказывали.

Не потому что я был каким-то особенным. Просто я всегда просил по делу. Не для себя, не из каприза — для пациентов. И люди это чувствовали.

— Ну, попробуй, — Сергей Семенович хмыкнул. — С твоей репутацией после истории с антидотом — думаю, тебе не откажут. Ты сейчас вроде как местная знаменитость.

— Не знаменитость, — поправил я. — Просто человек, который делает свою работу.

— Как скажешь, Илья Григорьевич. Что ещё нужно?

Я быстро прокрутил в голове список необходимого. МРТ — это первый шаг, но далеко не единственный. Нужна полная картина, нужны специалисты, нужен взгляд со стороны.

— Вызови невролога на консультацию, если не сложно. Хочу, чтобы он её посмотрел свежим взглядом, без моих предубеждений. Может, заметит что-то, что я пропустил.

— Логично, — Сергей Семенович кивнул.

— И психолога из кризисного центра. Амнезия — это не только неврология, это ещё и психика. Мне нужно понять, есть ли здесь функциональный компонент, диссоциация, защитная реакция на травму. Всё это может выглядеть одинаково снаружи, но лечится совершенно по-разному.

— Разумно. Ещё что-то?

— Седативное, — я посмотрел на Яну, которая сидела на кровати, вцепившись пальцами в простыню. Её руки мелко дрожали, а в глазах стояло то затравленное выражение, которое бывает у людей на грани панической атаки. — Что-нибудь лёгкое. Реланиум или феназепам в малых дозах. Она слишком взволнована, это мешает адекватной оценке состояния. Нужно, чтобы она успокоилась — но не вырубилась. Мне ещё с ней разговаривать, и я хочу, чтобы она была в сознании и могла отвечать на вопросы.

— Понял, сделаю.

Сергей Семенович вышел, и я остался наедине с Яной.

Она смотрела на меня — маленькая, потерянная, испуганная. Девочка, которая проснулась в незнакомом мире и не помнит даже собственного имени. Девочка, для которой я сейчас — единственная точка опоры, единственный человек, который ведёт себя спокойно и уверенно посреди всего этого хаоса.

В её глазах была надежда. Та особая, отчаянная надежда, которая бывает у пациентов, когда они верят, что лекарь знает ответы на все вопросы. Что он может всё исправить, всё вернуть, всё сделать как было.

Я не знал ответов. Я понятия не имел, что с ней случилось и как это лечить. Но она не должна была об этом догадаться.

Потому что иногда вера пациента в лекаря — это уже половина лечения.

— Что со мной? — спросила она тихо. — Почему я ничего не помню?

— Мы выясняем, — сказал я. — Пока мы не знаем точную причину. Но мы разберёмся. Это я вам обещаю.

— А те люди… — она замялась. — Они правда мои родители?

— Да. Они ждали вашего пробуждения каждый день. Месяц. Не уходили из больницы. Спали в коридоре, ели в столовой, молились в часовне. Они вас очень любят.

— Они… — она опустила взгляд. — Они выглядели такими несчастными. Когда я сказала, что не помню… Я сделала им больно, да?

— Вы ни в чём не виноваты, — сказал я твёрдо. — Вы не выбирали потерять память. Это случилось с вами — не по вашей вине. И они это понимают. Им тяжело, да. Но они справятся. И вы справитесь.

Она кивнула, но я видел, что она мне не до конца верит. И я не мог её за это винить.

— А сейчас, — продолжил я, — вам нужно отдохнуть. Вы только что вышли из комы, ваш организм измотан. Мы дадим вам лёгкое успокоительное, чтобы вы могли поспать. А завтра… завтра мы продолжим разбираться.

— Я боюсь, — призналась она шёпотом. — Боюсь заснуть и снова… не проснуться.

Я присел на край кровати и посмотрел ей в глаза. Говорить ей еще что и мы знакомы, было бы чересчур в ее ситуации. Пускай память возвращается поэтапно, без сильных стрессов.

— Я понимаю. Но знаете что? Вы уже проснулись один раз. Значит, сможете и второй. И третий. И сотый. Вы сильная, Яна. Сильнее, чем думаете.

Она не ответила, но что-то в её глазах изменилось. Может быть, страх немного отступил. Может быть, появилась искра надежды.

Это было всё, что я мог ей дать. Пока.

Ординаторская хирургии была пустой и тихой. Через три часа я сидел один за столом, заваленным снимками МРТ, и пытался сложить два и два.

Получалось что-то странное. Что-то, что не укладывалось ни в какие учебники.

Яну увезли на обследование практически сразу, даже договариваться не пришлось. Фамилия «Разумовский» с некоторых пор стал действовать магически на людей. Но мне бы не хотелось этим злоупотреблять. Так что я сначала проверил, чтобы наш обследования не подвинули никого экстренного.

Таких не оказалось. Все были только плановыми.

Я поговорил с родителями — объяснил ситуацию как мог, дал инструкции, попытался успокоить. Мать всё ещё плакала, но уже тише, глуше — как плачут люди, когда слёзы заканчиваются, а боль остаётся. Отец держался — крепкий мужик, из тех, что гнутся, но не ломаются. Я велел им идти домой, отдохнуть, набраться сил. Завтра будет тяжёлый день.

А сейчас я смотрел на снимки и не понимал ничего.

Старые снимки — те, что делали, когда Яна поступила. Мозг без патологий, никаких повреждений, никаких аномалий. Новые снимки — те, что сделали сегодня, после пробуждения. Идентичная картина. Никаких изменений. Никаких объяснений.

Мозг Яны Смирновой был абсолютно, безупречно здоров.

Но она ничего не помнила.

— Фырк, — позвал я.

Бурундук материализовался на столе, прямо на стопке снимков. Выглядел он усталым — насколько вообще может выглядеть усталым астральный дух в форме бурундука.

— Чего тебе, двуногий? Я думал, ты спать пойдёшь. Или хотя бы кофе выпьешь. У тебя вид, как у зомби после тяжёлой недели.

— Не до сна, — я откинулся на спинку стула и потёр глаза. — Расскажи мне ещё раз, что ты видел у неё в голове. Подробно. Каждую деталь.

Фырк вздохнул — по-человечески, устало.

— Я же говорил уже. Раза три, если не больше.

— Расскажи ещё раз. Может, я что-то упустил.

— Ладно, — он почесал за ухом. — Значит, так. Залетел внутрь через лоб, как обычно. Там, внутри черепа, темновато сначала, но глаза быстро привыкают — ну, в смысле, мои астральные глаза, или что у меня там вместо них…

— Фырк. По делу. Не до шуток сейчас.

— Ладно, ладно. Начал осматривать. Сосуды — в идеальном состоянии. Чистые, розовые, эластичные, кровь течёт ровно, никаких завихрений, никаких тромбов. Прямо картинка из учебника. Ткани — здоровые, никаких воспалений, никаких участков некроза, никаких опухолей. Нейроны — работают, импульсы бегают, всё функционирует как положено.

— Но?

— Но что-то не так, — он замолчал, подбирая слова. — Понимаешь, двуногий, когда я внутри живого человека, я чувствую… присутствие. Не знаю, как объяснить. Это не физическое — не пульс, не дыхание. Это что-то другое. Как будто… отпечаток личности. След всего, что человек пережил, всего, что он помнит, всего, что его сформировало. У каждого человека этот след уникальный, как отпечаток пальца.

— И у Яны этого следа не было?

— В том-то и дело, что был. Но… странный. Как будто… — он поискал сравнение. — Знаешь, когда заходишь в квартиру, где только что сделали ремонт? Стены покрашены, мебель расставлена, всё чистенько, аккуратненько. Но чувствуется, что никто здесь не живёт. Нет следов жизни. Нет… обжитости. Вот у неё в голове так же. Мозг работает, но он как будто… пустой. Новый. Отформатированный.

Отформатированный.

Это слово зацепилось за что-то в моей памяти. Что-то, что я слышал или читал когда-то давно. Что-то важное.

— А когда она очнулась? — спросил я. — Ты что-нибудь заметил? Что-нибудь изменилось?

— В том-то и дело! — Фырк оживился. — Я летал у неё между извилинами, осматривался, и вдруг — бам! Она дёрнулась, застонала, глаза открыла. А я вообще ничего не делал! Просто смотрел!

— То есть твоё присутствие как-то… активировало её?

— Может быть. Или совпадение. Или она сама решила проснуться именно в этот момент. Или твоя Искра, которой ты её звал, наконец дошла до адресата. Я не знаю, двуногий. Честно не знаю.

Я откинулся на стуле и закрыл глаза. Итак, что мы имеем?

Девушка, которая месяц лежала в коме без видимых причин. Ментальный блок был снят три недели назад — Серебряный лично подтвердил. Физических повреждений нет — все снимки чистые. Магических следов — по крайней мере, тех, что может увидеть Фырк — тоже нет.

И теперь она очнулась. Но без памяти. Совсем без памяти.

Это не похоже на обычную амнезию. Обычная амнезия — она рваная, неровная. Человек забывает что-то, но помнит другое. Забывает недавнее, но помнит далёкое — или наоборот. Есть паттерн, есть логика, есть объяснимая картина.

А здесь — как будто кто-то взял и стёр всё. Начисто. Аккуратно. Целенаправленно.

Как будто это сделали специально.

— Её память стёрли, — сказал я вслух. — Намеренно. Не болезнь, не травма — кто-то сделал это специально.

— Стёрли? — Фырк уставился на меня. — Зачем⁈

— Вот это и есть вопрос на миллион, — я потёр виски. — Что она знала такого, что кто-то хотел, чтобы она забыла? Что она видела? С кем общалась?

— Погоди, двуногий, — Фырк наморщил мордочку. — Давай по порядку. Она же медсестра? Из нашей больницы?

— Да. Работала в терапии, насколько я помню. Хорошая девочка, исполнительная, все её хвалили.

— И в кому попала…

Я откинулся на спинку стула, восстанавливая в памяти то, что знал.

— После аварии, — закончил я за него. — Её сбила машина. Шла домой после ночной смены, переходила дорогу — и какой-то лихач вылетел на красный. Водителя так и не нашли, скрылся с места. Яну привезли к нам с черепно-мозговой травмой.

— Но она не очнулась.

— Не очнулась, — подтвердил я. — Лежала как спящая красавица — показатели стабильные, мозговая активность есть, а в сознание не приходит. Неврологи разводили руками, говорили, что такое бывает, нужно ждать. Я понял что там есть ментальный блок.

— И Серебряный его снял?

— Снял. Ещё три недели назад. Сказал, что всё чисто, никаких препятствий для пробуждения нет. Но она всё равно не просыпалась.

Фырк задумчиво почесал за ухом.

— А теперь проснулась, но без памяти… Двуногий, мне это очень не нравится. Получается что? Сначала её сбивает машина — и водитель удирает. Потом она впадает в кому — и оказывается, что на ней ментальный блок. Блок снимают — а она всё равно не просыпается. А когда наконец просыпается — память стёрта начисто.

— Слишком много совпадений, — согласился я.

— Это не совпадения, двуногий. Это план. Кто-то очень не хотел, чтобы она что-то рассказала. Сначала попытался убить — не получилось. Потом вырубил магией — Серебряный снял блок. И тогда, на всякий случай, стёр память. Чтобы уж наверняка.

— Именно так я и думаю.

— И что ты собираешься делать?

Хороший вопрос. Что я собираюсь делать?

Расследовать? Копаться в жизни девушки, которая работала обычной медсестрой и, казалось бы, не могла знать ничего опасного? Искать водителя, который её сбил? Выяснять, кто наложил на неё ментальный блок и зачем?

Или оставить это в покое? Сосредоточиться на том, что умею — лечить людей, а не расследовать преступления? Передать всё Инквизиции и забыть?

Но Яна — наша. Медсестра из нашей больницы. Коллега. Может, мы и не были близко знакомы, но она — часть этого места, часть этой семьи. И кто-то пытался её убить. А когда не вышло — стёр ей память.

Это нельзя просто так оставить.

— Не знаю пока, — признался я. — Нужно больше информации. Нужно понять, что происходило в её жизни до аварии. С кем она общалась, что делала, куда ходила. Может, она что-то видела. Может, что-то слышала. Может, случайно оказалась не в том месте не в то время.

— Если мне не изменяет память, её сбили сразу после того как ее пыталась убить Борисова, — проговорил Фырк.

И он был прав. Тогда я посчитал это простым совпадением. Да и круговерть событий поднялась такая, что важнее было спасать жизни пациентов, а не думать о причинах ненависти Борисовой к медицинскому персоналу. Зная её, там причина могла быть практически любой.

Но не настолько любой, чтобы убивать человека.

— Задумался, двуногий, — усмехнулся Фырк. — Что-то мне подсказывает, что все это связано.

— Согласен с тобой. Яна что-то знала, иначе причин стирать память нет.

— Нам придется заняться этим, — зловеще проговорил Фырк, потирая лапки.

— Деваться некуда, — я пожал плечами. — Нужно спасать человека. Вероника с её заклятием, пропавший дух Областной больницы, теперь вот это. Одной проблемой больше, одной меньше — какая разница?

Фырк открыл рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент дверь ординаторской распахнулась.

На пороге стоял Славик Муравьёв.

Выглядел он так, словно его пропустили через стиральную машину на максимальных оборотах. Халат мятый, волосы торчат во все стороны, под глазами — тёмные круги. Типичный вид ординатора после тяжёлого дежурства. А оно похоже у него с ночи еще не закончилось.

Но было кое-что ещё. Что-то в его глазах. Растерянность. Страх. То особое выражение, которое появляется у молодых лекарей, когда они сталкиваются с чем-то, что не могут объяснить.

— Илья! — он буквально ввалился в комнату, едва не споткнувшись о порог. — Слава богу, ты ещё здесь! Я тебя по всей больнице ищу, сначала в реанимацию побежал, там сказали — ушёл, потом в приёмный, там говорят — был, но уже нет, потом сюда, и тут тебя тоже не было, я уже решил…

— Славик, — я поднял руку, останавливая поток слов. — Стоп. Вдохни. Выдохни. И скажи нормально, что случилось. По порядку. Спокойно.

Он вдохнул. Выдохнул. Провёл рукой по лицу, как будто пытаясь собрать разбежавшиеся мысли.

— У меня пациент, — начал он, уже спокойнее. — Привезли часа три назад. Молодой парень, двадцать два года, гимнаст. Профессиональный, из сборной области. Его привезли прямо с городских соревнований — потерял сознание сразу после выступления, упал с брусьев.

— Травма головы?

— Нет, в том-то и дело. Упал удачно, если можно так сказать. Никаких ушибов, никаких переломов. Сначала думали — переутомление, обезвоживание, стресс. Сам понимаешь, соревнования, нагрузки, нервы. Дали воды, понаблюдали, он пришёл в себя, вроде всё нормально.

— Но?

— Но потом поднялась температура. Тридцать восемь и пять, ни с того ни с сего. Никаких респираторных симптомов — горло чистое, лёгкие чистые, насморка нет, кашля нет. Я взял кровь — лейкоцитоз, СОЭ повышено. Классическая картина воспаления, но где источник — непонятно.

Он замолчал, переводя дыхание.

— Дальше, — сказал я.

— Дальше я стал копать глубже. Расспросил его, узнал, что три недели назад у него болело горло. Не сильно, даже к врачу не пошёл, само прошло за несколько дней. Я на всякий случай назначил анализ на антистрептолизин — и он положительный. Высокий титр.

Я нахмурился.

— Стрептококковая инфекция? Недолеченная ангина?

— Похоже на то, — Славик кивнул. — И вот тут я забеспокоился. Потому что если это постстрептококковый синдром, то через три недели могут начаться аутоиммунные осложнения. Ревматическая лихорадка, гломерулонефрит…

— Хорею Сиденхема, — закончил я за него.

Он посмотрел на меня с удивлением.

— Ты уже догадался?

— Пока только предполагаю. Рассказывай дальше. Что ещё?

— Вот тут начинается самое странное, — Славик понизил голос, как будто боялся, что его услышат. — Он… ведёт себя странно.

— Как именно?

— Это лучше увидеть…

Я встал.

— Ты правильно сделал, что позвал меня. Тогда пойдём, посмотрим.

Мы вышли из ординаторской и быстрым шагом направились по коридору. Славик едва поспевал за мной, продолжая говорить на ходу:

— В последний час стало хуже. Намного хуже. Он сам напуган — говорит, что не может контролировать свои руки, что они двигаются сами по себе. Илья, я честно — не знаю, что это. У меня нет опыта с такими случаями. Может, у меня просто знаний не хватает, может, я чего-то не вижу. Но мне страшно. Он молодой, здоровый парень, а я смотрю на него и понимаю — что-то очень, очень не так.

— Сейчас разберемся.

— Есть предположения, что это? — в голосе Славика была надежда. Надежда молодого лекаря, который верит, что более опытный коллега сейчас всё объяснит и всё исправит.

— Понятия не имею, — честно признался я. — Ты же не говоришь, как странно он себя ведет, Слав. Так что пока не увижу своими глазами — не могу даже гадать. Ты же знаешь, как это бывает: услышишь описание — одно, увидишь вживую — совсем другое.

— Я перебрал всё, что знаю. Тремор — но это не похоже на паркинсонический, там ритм другой. Эпилепсия — но нет судорог как таковых, нет потери сознания. Может, какая-то интоксикация? Наркотики?

— Он спортсмен, говоришь? — уточнил я.

— Гимнаст. Профессиональный. Сборная области.

— Значит, наркотики маловероятно. Допинг-контроль, всё такое. Хотя исключать нельзя.

Я прокручивал в голове возможные варианты. Температура плюс непроизвольные движения плюс недавняя инфекция горла. Что-то в этом сочетании казалось знакомым, что-то царапало память, но я не мог ухватить мысль за хвост.

— Анализы когда будут готовы? — спросил я.

— Часть уже есть. Лейкоцитоз, повышенное СОЭ, положительный антистрептолизин. Остальное — к вечеру.

Антистрептолизин. Стрептококк. Три недели назад болело горло.

Что-то щёлкнуло в голове, но картинка пока не складывалась. Нужно было увидеть.

— Он здесь, — сказал Славик и открыл дверь.

На кровати сидел молодой человек.

Первое, что я заметил — его телосложение. Широкие плечи, развитая мускулатура, узкая талия. Тело атлета, тело человека, который годами тренировал каждую мышцу, каждое сухожилие, каждый сустав. Тело, привыкшее к абсолютному контролю, к точным, выверенным движениям.

И это же тело сейчас предавало своего хозяина.

Он сидел на кровати, вцепившись руками в края матраса, и его пальцы постоянно двигались — сжимались и разжимались, барабанили по ткани, как будто играли на невидимом пианино. Его ноги нервно постукивали по полу — не ритмично, а хаотично, рвано, как будто кто-то посылал в них случайные электрические импульсы.

На его лице было написано выражение, которое я видел много раз. Страх. Непонимание. Отчаяние человека, который не контролирует собственное тело.

— Здравствуйте, — сказал я, подходя ближе. — Меня зовут Илья Григорьевич. Я лекарь. Вячеслав Андреевич… — я кивнул на Славика, — попросил меня вас осмотреть. Как вас зовут?

Парень посмотрел на меня. Открыл рот, чтобы ответить.

И тогда это случилось.

Его правая рука вдруг дёрнулась в сторону — резко, быстро, с такой силой, что он едва не ударил себя по лицу. Он попытался её остановить, схватил левой рукой — но левая тоже дёрнулась, вырвалась из захвата.

Потом дёрнулась нога. Потом другая.

Он попытался встать — может быть, хотел пожать мне руку, или просто встать из вежливости, как его учили с детства, — и его тело… взбунтовалось.

Это было похоже на танец. Страшный, гротескный, неконтролируемый танец, в котором каждая конечность жила своей собственной жизнью. Руки взлетали и опускались, описывая в воздухе странные дуги. Ноги подгибались и выпрямлялись, заставляя его качаться, как на ветру. Голова дёргалась из стороны в сторону, и выражение его лица менялось каждую секунду — гримасы боли сменялись гримасами удивления, удивление — страхом.

Но он не падал. Каким-то чудом, какой-то невероятной памятью натренированного тела он удерживал равновесие. Не потому что контролировал свои движения — он их явно не контролировал, — а потому что его мышцы, его рефлексы, его многолетняя гимнастическая подготовка автоматически компенсировали хаос.

В его глазах был ужас. Чистый, незамутнённый ужас человека, который не понимает, что происходит с его собственным телом.

— Я… — он попытался заговорить, но слова прервались очередным спазмом. — Я не… не могу… остановиться… Что… что со мной⁈