Глава 8

Коридоры Центральной Муромской больницы ночью выглядели совсем иначе, чем днём. Не было толп посетителей с пакетами апельсинов и термосами домашнего бульона. Не было очередей у кабинетов, не было громких разговоров и детского плача.

Только тишина, прерываемая далёким писком мониторов из палат, да редкие фигуры ночных дежурных, которые появлялись из-за поворотов, как призраки, и так же бесшумно исчезали.

Я шёл быстрым шагом, почти бежал, и мои ботинки стучали по линолеуму, разбивая эту больничную тишину. Семён Величко едва поспевал за мной, его халат развевался на ходу, а дыхание становилось всё более тяжёлым.

— Илья, — он наконец догнал меня и пристроился рядом, стараясь подстроиться под мой темп. — Если позволишь… Я никогда не сталкивался с таким сложным случаем постреанимационной болезни. Можно я буду ассистировать? Даже просто на побегушках, принеси-подай, я понимаю, что мой уровень пока не тот. Но я хочу понять, как ты мыслишь. Как будешь его вытаскивать.

В его голосе было что-то, что заставило меня на секунду замедлить шаг и посмотреть на него. Не праздное любопытство. Интерес человека, который хочет учиться. Хочет стать лучше и понять, как спасать тех, кого другие уже списали со счетов.

Я таких людей уважал. В прошлой жизни и в этой.

— Хорошо, — кивнул я, не сбавляя шага. — Держись рядом, Семён. Смотри, слушай и не мешай. Будут вопросы, задавай потом, когда будет время. Сейчас главное — время. Каждая минута, которую мы теряем, это ещё тысяча погибших нейронов в его голове.

— Понял, — Семён кивнул с такой серьёзностью, словно я только что посвятил его в рыцари. — Буду как тень. Ты меня даже не заметишь.

Мы свернули в крыло интенсивной терапии, миновали пост дежурной медсестры, которая подняла на нас усталые глаза и тут же опустила их обратно к журналу, и наконец остановились перед дверью палаты.

За этой дверью лежал человек, которого я только что вырвал из лап смерти. Человек, чьё сердце остановилось на семь минут, пока я качал его грудную клетку в грязной квартире, в полицейской машине, на подстанции скорой помощи.

Теперь он находился в коме, и никто, включая меня, не знал, сможет ли он когда-нибудь открыть глаза и узнать собственную жену.

Я толкнул дверь и вошёл.

Палата интенсивной терапии встретила меня знакомым концертом медицинской аппаратуры. Ритмичный писк кардиомонитора, мерное шипение аппарата искусственной вентиляции лёгких. Тихое гудение инфузомата, который гнал в вены пациента коктейль из препаратов, поддерживающих его хрупкое существование. Запах антисептика, смешанный с чем-то ещё, чем-то неуловимо больничным, что навсегда въедается в память каждого, кто провёл достаточно времени в этих стенах.

Боренька лежал на кровати, опутанный проводами и трубками, как муха в паутине. Его лицо было серым, неподвижным, с закрытыми глазами и слегка приоткрытым ртом, в который уходила интубационная трубка. Грудная клетка мерно поднималась и опускалась в ритме, заданном аппаратом ИВЛ.

Но не это привлекло моё внимание в первую секунду.

У постели пациента стоял человек, которого я раньше не видел. Мужчина лет пятидесяти пяти, в безупречно выглаженном белом халате поверх дорогого костюма, с очками в тонкой золотой оправе и выражением лица, которое я мгновенно классифицировал как «профессорское высокомерие».

Он просматривал данные на мониторе с видом знатока, который снисходит до осмотра работы подмастерьев.

Когда он услышал звук открывающейся двери и повернулся ко мне, на его лице появилась улыбка. Но это была не дружелюбная улыбка коллеги, а снисходительная гримаса человека, который заранее знает, что он умнее всех присутствующих в комнате.

— А, вот и наш герой, — произнёс он голосом, который буквально сочился сарказмом. — Молодой человек, я Мастер Гаранин, заведующий неврологическим отделением. Я ознакомился с историей болезни вашего пациента, и должен сказать, что ситуация предельно ясна.

Он сделал театральную паузу, видимо, ожидая, что я спрошу «какая именно ситуация?» или проявлю другие признаки почтительного интереса к его экспертному мнению. Я молчал, глядя на показатели монитора и прокручивая в голове возможные сценарии развития событий.

— Семь минут асистолии до первой успешной дефибрилляции, — продолжил Гаранин, когда понял, что я не собираюсь подыгрывать его маленькому спектаклю. — Вы же понимаете, что это значит? Для человека с вашим… образованием… это должно быть очевидно. Кора головного мозга мертва. Необратимо, безвозвратно, окончательно. Прогноз совершенно однозначен: глубокое вегетативное состояние. Овощ, если говорить простым языком.

Я наконец оторвал взгляд от монитора и посмотрел на него. Спокойно, без вызова, без агрессии. Просто констатируя факт.

— Прогноз — это вероятность, Мастер Гаранин, а не диагноз. Мы ещё не знаем реальный масштаб повреждений. Нужна полная диагностика, прежде чем делать такие категоричные заявления.

Гаранин фыркнул. Буквально фыркнул, как рассерженный кот.

— Я тридцать лет в неврологии! — его голос стал громче, в нём появились визгливые нотки оскорблённого самолюбия. — Тридцать лет, молодой человек! Я видел сотни таких случаев! И я говорю вам со всей ответственностью: историю пациента Бориса Ивановича Жорина можно считать закрытой! Мы можем лишь поддерживать функции организма, делать вид, что занимаемся лечением, но человека там уже нет! Там пустая оболочка, и чем раньше семья это примет, тем лучше для всех!

— Я с этим не согласен, — сказал я ровным голосом. — Мы будем бороться. До тех пор, пока есть хоть малейший шанс.

Лицо Гаранина побагровело. Он всплеснул руками в жесте, который выражал одновременно возмущение, презрение и абсолютную уверенность в собственной правоте.

— Это шарлатанство! — он почти кричал теперь, и где-то за дверью, наверное, уже навострила уши дежурная медсестра. — Безответственное, опасное шарлатанство! Вы даёте ложную надежду семье, вы тратите ресурсы больницы на безнадёжного пациента и подрываете авторитет медицины своими необоснованными обещаниями! Я не буду в этом участвовать! Я немедленно доложу обо всём главврачу Кобрук! Вы берёте на себя слишком много, Разумовский! Слишком много!

Он развернулся на каблуках с грацией оскорблённой примадонны и вышел из палаты, хлопнув дверью так, что мониторы качнулись на своих стойках.

Несколько секунд я смотрел на закрывшуюся дверь, прислушиваясь к удаляющимся шагам Гаранина в коридоре. Потом повернулся к Семёну, который стоял в углу палаты с выражением человека, только что ставшего свидетелем дуэли.

— Ну вот, — сказал я спокойно, — познакомился с местным светилом неврологии. Очаровательный человек, правда?

Семён издал какой-то неопределённый звук, который мог означать что угодно от «да уж» до «боже, во что я ввязался».

— Ладно, хватит о нём, — мой голос мгновенно стал деловым, собранным. — Семён, слушай внимательно. Мне нужен полный неврологический мониторинг этого пациента. Первое и самое важное: запускай ЭЭГ. Мне нужно увидеть, есть ли хоть какая-то корковая активность. Любая, даже минимальная. Это скажет нам, насколько всё плохо на самом деле.

Семён достал блокнот и начал торопливо записывать.

— Второе: запиши его на срочное МРТ головного мозга. Не просто МРТ, а в режиме ди-ви-ай, диффузионно-взвешенные изображения. Мне нужна точная карта ишемических повреждений, хочу видеть, какие именно участки мозга пострадали и насколько сильно.

— Ди-ви-ай, понял, — Семён кивал, не отрывая карандаша от бумаги.

— Третье: вызови лаборанта для забора крови. Мне нужны все маркеры повреждения мозга, какие только есть в арсенале нашей лаборатории. Эн-эс-е, Эс-100, всё, что можно. Результаты мне на стол, как только будут готовы.

— Сделаю, Илья. — Семён убрал блокнот и посмотрел на меня с выражением абсолютной решимости. — Всё будет готово в кратчайшие сроки.

— Действуй.

Он кивнул и почти выбежал из палаты, воодушевлённый доверием и ответственностью. Я остался один у постели Бореньки, глядя на его неподвижное лицо и слушая мерный писк монитора.

— Ну что, приятель, — сказал я тихо, обращаясь к нему, хотя знал, что он не слышит. — Давай-ка, выкарабкивайся. Ты мне ещё должен за то что вмешался.

Монитор продолжал пищать. Ровно, ритмично, без изменений.

Я вышел из палаты в коридор, и в ту же секунду в кармане халата завибрировал телефон. На экране высветилось «Психиатрическое отделение».

— Слушаю, — ответил я, прислоняясь спиной к холодной стене.

— Илья Григорьевич? — голос на том конце был встревоженным, немного растерянным. — Это Бессонов из психиатрии. Дежурный врач. У нас тут, это самое, ваши пациенты. Вероника Сергеевна Орлова и её отец, Сергей Петрович. Они пришли в себя после седации, которую вы им вкололи.

Я напрягся. Диазепам должен был продержать их в отключке часов шесть-восемь, но организмы у всех разные, и предсказать точное время действия было невозможно.

— Как они себя ведут?

— В том-то и дело, что странно, — Бессонов замялся, подбирая слова. — Агрессии нет, это хорошо. Но они полностью дезориентированы. Не понимают, где находятся, как сюда попали, что вообще происходит. Отец что-то бормочет про колдунов и заговоры, а Вероника… она просто лежит и смотрит в потолок. Не плачет, не кричит, просто смотрит. Сейчас вообще отключилась. Это, честно говоря, пугает даже больше, чем если бы она буянила.

Идти к ней смысла не было. Сейчас я был для нее как красная тряпка для быка. Фокус с «я люблю тебя» уже вряд ли прокатит.

К тому же ей нужно было восстановиться после таких приключений и лучше всего в этом вопросе помогал сон. С ее отцом так и вообще смысла говорить не было, да и он тоже скоро отключится.

— Персонал в курсе? — спросил я.

— В том-то и проблема! — Бессонов понизил голос, словно боялся, что его подслушают. — Веронику все знают, Илья Григорьевич. Она же на скорой работает, её каждая собака в больнице видела. Весь персонал на ушах, все спрашивают, что случилось, почему она в психиатрии, не сошла ли с ума. Слухи уже поползли, вы же понимаете, как это работает. Через час вся больница будет обсуждать, что фельдшер Орлова свихнулась.

Я закрыл глаза на секунду, прокручивая в голове варианты. Нужно было действовать быстро и решительно, пока ситуация не вышла из-под контроля окончательно.

— Сейчас буду, — сказал я и отключился. Его нужно было проинструктировать лично.

Психиатрическое отделение располагалось в другом крыле больницы, и пока я шёл туда, в голове у меня формировался план. Хрупкий, рискованный, но это было лучшее, что я мог придумать в сложившихся обстоятельствах.

Бессонов ждал меня у входа в отделение. Молодой врач лет тридцати, с нервным лицом и привычкой постоянно поправлять очки, которые и так сидели идеально.

— Илья Григорьевич, слава богу, — он буквально схватил меня за рукав. — Пойдёмте, я покажу. Они в отдельной палате, я распорядился, чтобы их не беспокоили, но…

— Подожди, — я остановил его. — Сначала объясню ситуацию официально. Ты ведь хочешь знать, что писать в истории болезни, верно?

Бессонов кивнул с видимым облегчением.

— Это сложный случай двойного магического воздействия, — начал я уверенным, авторитетным тоном человека, который точно знает, о чём говорит. — Подозреваю структурные изменения в мозге, вызванные внешним ментальным вмешательством. Возможно, результат неудачного сеанса у какого-то шарлатана-менталиста, возможно, целенаправленная атака. Пока не могу сказать точно, нужна диагностика.

Бессонов слушал, приоткрыв рот, и я видел, как в его глазах загорается понимание. Магические воздействия на разум были редкостью, но они случались, и психиатры знали об этом не понаслышке.

— Оставь их пока здесь, под наблюдением, — продолжил я. — Это самое безопасное место для них обоих. Никакой агрессивной терапии, никаких нейролептиков без моего ведома. Только мягкие седативы, если понадобится, и круглосуточный мониторинг.

— Понял, — Бессонов кивнул. — А что насчёт диагностики?

— Организуй им обоим МРТ головного мозга. Полный протокол, с контрастом и в режиме магического сканирования. Мне нужно увидеть точную локализацию аномалии, если она есть. И ещё… — я понизил голос, — постарайся минимизировать слухи. Скажи персоналу, что это рабочий инцидент, что Вероника столкнулась с чем-то на вызове и пострадала при исполнении служебных обязанностей. Это близко к правде и звучит гораздо лучше, чем «сошла с ума».

— Сделаю, Илья Григорьевич, — Бессонов явно повеселел, получив чёткие инструкции и ясную картину происходящего. — Можете на меня положиться.

— Отлично. Если будут какие-то изменения в их состоянии, любые изменения, немедленно звони мне. В любое время дня и ночи.

Я развернулся и пошёл обратно, оставив Бессонова разбираться с бумажной работой и организационными вопросами. Хоть где-то слава, которая шла впереди меня пригодилась и не нужно было что-то доказывать.

В голове уже крутились следующие шаги, следующие проблемы, которые нужно было решить.

Коридор третьего этажа был пуст в это время ночи. Только дежурное освещение, создающее странные тени в углах, и далёкий гул вентиляции где-то под потолком. Я шёл медленно, погружённый в мысли, и мои шаги гулким эхом отражались от стен.

— Отличный ход с МРТ, двуногий, — раздался в моей голове знакомый саркастичный голос. Фырк материализовался на моём плече, устроился поудобнее и принялся чесать за ухом задней лапкой. — Официальный статус пациентов, время для размышлений, данные для анализа. Почти как настоящий стратег. Но это всё отвлекающие манёвры, и ты это прекрасно понимаешь.

— Знаю, — мысленно ответил я.

— Что ты будешь делать с червём в её голове? — продолжил Фырк, и в его голосе появились непривычно серьёзные нотки. — Собираешься снова играть в ментального хирурга? Напомнить тебе, чем закончилась прошлая попытка? Истошные крики, вывернутые от боли глаза, полная потеря контроля над ситуацией. Катастрофа, если называть вещи своими именами.

Я остановился у окна и уставился в темноту за стеклом.

— Я не могу, Фырк. Я видел её глаза, когда причинил боль её отцу. Этот ужас и предательство во взгляде. Если я причиню боль ей, если она посмотрит на меня так же… я себе этого не прощу'.

— Сентиментальность, — фыркнул Фырк, но как-то беззлобно. — Ладно, я понимаю. Любовь и всё такое. Тогда нужен специалист. Серебряный в отключке, это мы уже выяснили. Но есть же этот… как его… Шпак из третьей поликлиники.

— Шпак?

— Ну да, Шпак. Леонид Аркадьевич, если мне память не изменяет. Он, конечно, не магистр ментальных искусств, так, ремесленник средней руки. Скорее коновал, чем менталист, если честно. Но основы знает. Может, он справится с такой дилетантской работой? Паразит-то явно не профессионалом ставился, я видел эти кривые, неаккуратные корни. Работа начинающего или совсем уж криворукого.

Я задумался. Доверить Веронику какому-то Шпаку? Человеку, которого даже Фырк называет коновалом?

— Нет, — решил я. — Никогда. Я не могу рисковать ею. Она слишком важна.

— Ну, тогда потренируйся на её отце! — Фырк хихикнул с циничным весельем. — Он всё равно уже не в лучшей форме, печень на ладан дышит, мозги засижены паразитом. Сделаешь пару попыток, набьёшь руку, а потом уже возьмёшься за Веронику. Практика — мать учения, как говорится'.

— Нет. — Я покачал головой. — Он какой бы ни был, но он её отец. Она его любит, несмотря на всё, что между ними произошло. Я не буду им рисковать ради собственной тренировки. Но… — я помедлил, — ты прав насчёт консультации. Найди побольше информации про этого Шпака. Я хочу с ним поговорить. Может, он хотя бы подскажет что-то полезное, даже если сам браться не станет.

— Будет сделано, двуногий. — Фырк спрыгнул с моего плеча и растворился в воздухе. — К утру найду все о нем. А ты пока иди поешь и поспи, а то выглядишь как зомби из плохого фильма ужасов.

Я вернулся к палате интенсивной терапии и обнаружил там Семёна, который возбуждённо расхаживал у двери, сжимая в руках какие-то распечатки.

— Илья! — он буквально бросился ко мне, размахивая бумагами. — ЭЭГ сделали! Смотри!

Я взял распечатку и вгляделся в волнистые линии, которые расчерчивали бумагу. Для неподготовленного глаза это были просто каракули, бессмысленные зигзаги. Но я видел в них историю, драму, проблеск надежды.

— Активность минимальная, — комментировал Семён, заглядывая мне через плечо. — Это даже не полноценные волны, так, еле заметные колебания. Но она есть, Илья! Есть! Это не изолиния, это не «овощ», как говорил Гаранин! Там что-то происходит!

Я кивнул, продолжая изучать распечатку. Семён был прав. Активность была минимальной, на грани чувствительности аппаратуры, но она была. Мозг Бореньки не умер полностью. Там ещё теплилась искра, и моя задача была раздуть её обратно в пламя.

— Хорошая работа, — сказал я. — А что насчёт МРТ?

— Записал на раннее утро, на семь тридцать. Это первый свободный слот, раньше никак. — Семён замялся. — Кстати, пока вас не было, опять прибегал Гаранин. Увидел распечатку ЭЭГ, которую я оставил на посту, схватил её, поизучал минуты две с видом эксперта, а потом фыркнул что-то про «артефакты» и «помехи аппаратуры» и ушёл писать очередную жалобу.

— Пусть пишет, — пожал я плечами. — У нас есть работа поважнее, чем отвечать на жалобы.

Мы обменялись усталыми, но понимающими улыбками. Улыбками людей, которые вместе делают что-то важное, несмотря на сопротивление системы.

— Семён, иди отдохни, — сказал я. — Ты сегодня хорошо поработал. Утром нам понадобятся свежие головы.

— А ты?

— Я… — начал я и вдруг почувствовал, как всё тело пронзила острая, почти болезненная волна голода. Адреналин, который держал меня на ногах последние несколько часов, наконец отпустил, и организм немедленно напомнил о своих потребностях. — Я, пожалуй, сначала поем.

Ночная столовая больницы была почти пустой. Только какая-то медсестра дремала над чашкой остывшего чая в углу, да буфетчица, которая работала здесь, кажется, с основания больницы, лениво посмотрела на меня и вернулась к просмотру телеперадачи.

Но когда я подошел все изменилось.

— О, Илья Григорьевич, — она подняла на меня уставшие, но добрые глаза и узнала. — Ночная смена? Голодный небось?

— Как волк, — признался я.

— Сейчас организуем. Садись, милок.

Через пять минут передо мной стояла тарелка картофельного пюре с двумя сосисками, стакан компота и кусок чёрного хлеба. Простая, больничная еда, та самая, которую обычно критикуют все пациенты и которую через неделю начинают вспоминать с ностальгией.

Но в тот момент она показалась мне самой вкусной едой на свете.

Я ел медленно, смакуя каждый кусок, чувствуя, как тепло разливается по измученному телу. За окном столовой небо постепенно светлело, переходя от чёрного к тёмно-синему, потом к серому.

После еды я добрался до ординаторской на автопилоте. Усталость наваливалась волнами, всё сильнее и сильнее, и последние метры я преодолевал практически вслепую.

Старый продавленный диван в углу ординаторской показался мне в тот момент королевской кроватью. Я упал на него, не снимая халата, и мгновенно провалился в глубокий, без сновидений, сон.

Меня разбудила рука на плече. Чьи-то пальцы осторожно, но настойчиво трясли меня, вырывая из объятий сна.

— Подъём, спаситель человечества.

Знакомый голос. Я открыл глаза и увидел над собой лицо Игоря Степановича Шаповалова. Он выглядел отдохнувшим и бодрым, и на его губах играла лёгкая усмешка.

— Думал, я один тут ночую на работе? — он протянул мне руку и помог сесть. — Мой кабинетный диван ещё хуже этого, поверь. Там пружины торчат в таких местах, что утром чувствуешь себя как после допроса с пристрастием.

Я потёр лицо руками, пытаясь прогнать остатки сна.

— Игорь Степанович… Который час?

— Девять утра, — его лицо посерьёзнело. — И тебя срочно вызывает Кобрук. Очень срочно.

Что-то в его тоне заставило меня окончательно проснуться. Это было не обычное «тебя хочет видеть начальство», это было «готовься к неприятностям».

— Что случилось?

— Не знаю точно, — Шаповалов покачал головой. — Но к ней с утра пораньше заявился какой-то полицейский капитан. И она после этого сразу же послала за тобой.

Капитан Лапин? Полиция. Расследование.

Я быстро привёл себя в порядок, насколько это было возможно. Умылся холодной водой в туалете, пригладил волосы, выпил полстакана воды из-под крана. Этого было недостаточно, чтобы выглядеть прилично, но достаточно, чтобы не выглядеть совсем уж развалиной.

Кабинет главврача располагался на втором этаже административного крыла. Я шёл туда, и с каждым шагом предчувствие неприятностей становилось всё сильнее. Что-то подсказывало мне, что этот разговор не закончится ничем хорошим.

Когда я вошёл в приёмную, секретарша посмотрела на меня с выражением сочувствия. Это было плохим знаком.

— Проходите, Илья Григорьевич, — сказала она. — Вас ждут.

Я толкнул дверь кабинета и вошёл.

Анна Витальевна Кобрук сидела за своим массивным дубовым столом, и её лицо было напряжённым, замкнутым. Рядом с ней, в кресле для посетителей, сидел капитан Лапин в форме. Он встал при моём появлении и кивнул.

— Доброе утро, мастер Разумовский.

— Доброе утро, капитан, — я посмотрел на Кобрук. — Вы хотели меня видеть, Анна Витальевна?

— Присядь, Илья, — она указала на свободное кресло. — Разговор будет не из приятных.

Я сел, чувствуя, как внутри нарастает напряжение. Капитан Лапин откашлялся.

— Илья Григорьевич, я здесь с официальным визитом, — начал он. — По вчерашнему инциденту в квартире гражданина Орлова было возбуждено административное расследование. Стандартная процедура, когда имеет место применение силы и последующая госпитализация пострадавших.

— Я спасал жизнь, — сказал я ровным голосом. — Борис Жорин, сосед Орловых, пережил остановку сердца. Я проводил сердечно-лёгочную реанимацию.

— Это я понимаю, — Лапин кивнул. — И в своём рапорте я написал именно это. Но… — он замялся, — моё начальство хочет убедиться, что ваши действия не стали причиной этой остановки сердца. Что вы не спровоцировали приступ своим… вмешательством.

— Это абсурд, — вырвалось у меня.

— Возможно, — Лапин развёл руками. — Но процедура есть процедура.

Кобрук подняла руку, останавливая наш диалог.

— Это не всё, Илья. — Её голос был жёстким, официальным. — Мастер Гаранин, заведующий неврологическим отделением, подал на тебя две официальные жалобы. Первая за нарушение протоколов ведения реанимационных пациентов. Вторая за необоснованный риск для пациента и дачу ложных надежд его семье.

Я стиснул зубы, но промолчал. Гаранин. Старый индюк решил отомстить за то, что я посмел с ним не согласиться.

— А час назад, — Кобрук сделала паузу, и я видел, как ей тяжело произносить следующие слова, — в полицию поступило заявление от жены Жорина. Зинаиды Петровны. Она пришла в себя от шока и теперь утверждает, что ты напал на её мужа. Что твои действия спровоцировали у него сердечный приступ. Что ты избил его и поэтому он теперь в коме.

Зинаида. Та самая женщина, которая помогала Веронике, которая благодарила меня, которая смотрела мне вслед с надеждой. Она написала на меня заявление. Обвинила меня в нападении.

Мир вокруг меня словно замер на секунду.

— Илья, — голос Кобрук стал мягче, — я знаю тебя. Я верю тебе. Я знаю, что ты сделал всё возможное, чтобы спасти этого человека. Но… — она сделала глубокий вдох, — юридически ситуация патовая. У нас есть жалобы от заведующего отделением, есть заявление от родственницы пациента, есть полицейское расследование.

Она посмотрела мне прямо в глаза, и в её взгляде я увидел искреннее сожаление.

— С подачи капитана Лапина и во избежание конфликта интересов, я вынуждена официально отстранить тебя от ведения пациента Бориса Ивановича Жорина до окончания расследования.

Слова упали в тишину кабинета, как камни в воду.

— Анна Витальевна… — начал я, но она подняла руку, останавливая меня.

— Это не обсуждается, Илья. Это приказ. Ты можешь продолжать работать в больнице, вести других пациентов, но к Жорину ты не подходишь. Ни под каким предлогом. Его лечение будет вести… — она заглянула в бумаги на столе, — Мастер Гаранин. Как заведующий профильным отделением.

Гаранин. Человек, который считает Бореньку овощем. Человек, который уверен, что бороться бесполезно. Человек, который будет просто поддерживать витальные функции, пока семья не согласится отключить аппаратуру.

Я спас человека. Я вытащил его с того света.

А теперь мне не давали закончить свою работу.