Глава 10

Я посмотрел на Борисову, как на какой-то редкий и очень наглый экземпляр ископаемого.

Она что, серьезно? Устраивать мне тут консилиум по поводу каждого чиха? Да еще и в присутствии пациента?

Ну, нет, так дело точно не пойдет. С этим нужно было что-то срочно делать, иначе мы тут до ночи будем одного больного принимать.

— Борисова, — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более спокойно, но с отчетливыми стальными нотками. — У пациента классическая картина «Стеклянной лихорадки», неосложненная форма. Сыпь не всегда является обязательным симптомом, особенно на ранних стадиях. А его кашель, хрипы в легких и общая интоксикация не оставляют никаких сомнений в диагнозе. Дополнительные обследования в данном случае — это пустая трата времени, денег больницы и, что самое главное, лишние мучения для самого пациента, которому сейчас нужен покой и адекватное лечение, а не беготня по кабинетам.

Но «Белочка», похоже, решила идти до конца.

— Нет, нет, нет, так дело не пойдет, Разумовский! — она упрямо мотнула своим белесым хвостом под шапочкой. — Мы не можем ставить такой серьезный диагноз, основываясь только на твоем опыте! А вдруг это действительно какое-то атипичное воспаление легких? Или, может, у него там вообще опухоль, которая маскируется под «стекляшку»? Мы обязаны провести полное обследование, чтобы исключить все возможные варианты! Это же основы медицины!

Пациент, который до этого с интересом слушал нашу перепалку, тут же напрягся. Опухоль! Вот уж нашла, чем напугать бедного мужика!

— Господин лекарь, — он с тревогой посмотрел на Борисову, а потом на меня. — А может, она права? Может, действительно, лучше провериться? А то мало ли что…

Я мысленно выругался. Ну, конечно! Посеять панику в душе пациента — это же так просто! Особенно когда он и так напуган своим состоянием.

— Хорошо, Борисова, — я смерил ее ледяным взглядом. — Раз уж ты такая умная и так заботишься о здоровье пациента, то бери его и веди на полное обследование. На КТ, на анализы, на сканирование… Куда хочешь. Только чтобы через час вы были здесь. И с готовыми результатами. И если там не окажется ничего, кроме банальной «стекляшки», то я лично доложу Игорю Степановичу о твоей излишней инициативности. И о том, как ты бессмысленно тратишь ресурсы больницы и время своих коллег. Понятно?

Борисова на мгновение стушевалась, но потом, видимо, решив, что отступать уже поздно, победно улыбнулась.

— Конечно, понятно, Разумовский! — она тут же подскочила к пациенту. — Пойдемте, уважаемый, я лично вами займусь! Мы вас сейчас по полной программе проверим!

И она с гордым видом вывела ошарашенного пациента из кабинета.

Когда за ними закрылась дверь, я не выдержал и со всей дури стукнул кулаком по столу. Валентина Петровна, которая до этого с интересом наблюдала за нашей сценой, испуганно вздрогнула и чуть не подавилась своей баранкой, которую украдкой откусила. Но я-то видел.

Черт! Ну что за дура! Вместо того чтобы помогать, она только палки в колеса вставляет!

И ведь главное — не поспоришь! С формальной точки зрения она права. Полное обследование, исключение всех возможных диагнозов… все по протоколу. Только вот протоколы пишутся для стандартных ситуаций, а не для массовых эпидемий, когда нужно действовать быстро и решительно!

Злость, однако, быстро сменилась прагматизмом. Ну и черт с ней, с этой Борисовой. Пусть себе бегает по кабинетам, раз ей так хочется. По крайней мере, она не будет мне мешаться под ногами и отвлекать от работы. А это уже плюс. Да и пациенту от лишнего обследования хуже не станет. Только время потеряет.

Я продолжил прием. Пациенты шли и шли. «Стекляшка», простуда, бронхит, снова «стекляшка»… Конвейер, от которого к середине дня начинала кружиться голова.

И тут, среди этого потока кашляющих и температурящих, ко мне в кабинет зашла молоденькая девушка лет восемнадцати. Бледная, с темными кругами под глазами.

— Здравствуйте, господин лекарь, — она робко присела на стул. — У меня тут… что-то странное.

— И что же? — я с интересом посмотрел на нее.

— Да вот… слабость какая-то постоянная, тошнит, голова кружится… И запахи… я их как-то по-другому стала чувствовать. Все кажется таким резким, неприятным…

Я внимательно ее осмотрел. Температуры нет, кашля тоже. На «стекляшку» не похоже. Я задал ей еще пару наводящих вопросов, в том числе и один, самый главный, который почему-то не задал ей ни один из предыдущих врачей, к которым она обращалась.

— А скажите, милочка, — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более деликатно. — А с месячными у вас как? Задержки не было?

Девушка густо покраснела и опустила глаза.

— Была… — прошептала она. — Уже вторую неделю…

— Ну что ж, — я улыбнулся. — Поздравляю вас, милочка. Вы, похоже, скоро станете мамой. У вас не «что-то странное», а обычный токсикоз первой половины беременности.

Она удивленно посмотрела на меня, потом на свой живот, потом снова на меня. В ее глазах стояли слезы, но на этот раз это были слезы счастья.

В этот самый момент в кабинет, как победительница, вплыла Алина Борисова. Вид у нее был на удивление довольный. Она молча села за свой стол и с победной ухмылкой уставилась на меня.

— Ну что, Борисова, как успехи? — я невозмутимо посмотрел на нее. — Нашла у пациента опухоль? Или, может, инопланетного паразита?

Она фыркнула.

— Очень смешно, Разумовский. Меня Игорь Степанович перехватил, когда я его на КТ вела.

— Надо же, какое совпадение, — я усмехнулся. — И что же он сказал, наш многоуважаемый шеф?

— А то и сказал, — она пожала плечами, стараясь выглядеть как можно более безразлично. — Быстро осмотрел пациента, сказал, что ты был прав, и что это действительно неосложненная «стекляшка», и отпустил его домой. А мне велел возвращаться к тебе и… помогать.

Я мысленно рассмеялся. Ну, Шаповалов, ну, хитрец! Значит, все-таки держит ситуацию под контролем. И не позволяет своим хомякам слишком уж заигрываться в «умных диагностов».

Борисова, однако, сдаваться не собиралась. Она осталась в кабинете и теперь пыталась мешать мне работать, отпуская едкие комментарии по поводу каждого моего диагноза и назначения.

Но я не обращал на нее никакого внимания. Собака лает — караван идет. А мой «караван» из пациентов двигался быстро и уверенно, несмотря на все ее попытки его затормозить.

Я продолжал свой прием. Борисова сидела в углу и недовольно сопела, как ежик, которого лишили любимого яблока. Но я не обращал на нее никакого внимания.

И тут, прямо посреди моего очередного осмотра, на плече материализовался Фырк. Вид у него был какой-то… растерянный.

— Двуногий, я ее нашел, — прошептал он мне на ухо.

Я быстро закончил с пациентом, выписал ему необходимые назначения и, отправив его восвояси, мысленно обратился к своему фамильяру.

— Ну, докладывай, агент Ноль-Ноль-Фырк. Как там наша Мариам?

— Плохо, двуногий, очень плохо, — Фырк виновато опустил свою пушистую голову. — Лежит в терапии, на третьем этаже, палата триста четырнадцать. Выглядит… ну, прямо скажем, не очень. Бледная, слабая, дышит тяжело.

— А что с диагнозом? — я напрягся. — Ты ее просветил, как я просил?

— Просветил, двуногий, просветил, — тяжело вздохнул Фырк, и его обычно ехидный голосок сейчас звучал непривычно серьезно. — И новости у меня паршивые. Там действительно «стекляшка». Легкие все в этих мерцающих кристаллах. Но дело в том, что ей становится хуже. Прямо на глазах.

Он выглядел таким расстроенным своей неудачей, что мне даже стало его немного жаль.

— Ладно, Фырк, не переживай, — я постарался его успокоить. — Ты и так сделал все, что мог. Главное, мы теперь знаем, где она. А с остальным я как-нибудь сам разберусь.

Я погрузился в свои мысли. Так, значит, у Мариам все-таки «стекляшка». Но что-то же в ее состоянии меня насторожило? Что-то нетипичное…

Тут я почувствовал, как кто-то настойчиво щелкает пальцами у меня перед самым носом.

— Эй, Разумовский, ты здесь? — голос Борисовой вывел меня из задумчивости. — Или ты решил впасть в медитативный транс прямо на рабочем месте? У нас тут, вообще-то, пациенты ждут!

Я посмотрел на нее. На ее самодовольное, немного высокомерное лицо. И тут у меня в голове родился план. Коварный, немного жестокий, но, как мне показалось, очень справедливый.

Вот как можно было наказать эту наглую Белочку за все ее выходки. И заодно — немного разгрузить себя и спокойно заняться своими делами.

Я резко встал из-за стола.

— Алина, — я впервые обратился к ней по имени, и она даже немного опешила. — Ты совершенно права. Пациенты ждать не могут. Но у меня, к сожалению, появились неотложные дела в другом отделении. Так что, боюсь, тебе придется немного поработать вместо меня.

— Что⁈ — она возмущенно вскочила со своего стула. — Какое еще «поработать»⁈ Я тебе не…

— А я как раз хотела сказать, что пора бы уже и пообедать! — тут же встряла в наш разговор Валентина Петровна Зазулина, которая, видимо, решила, что настал ее звездный час.

В этот самый момент в кабинет, как по заказу, заглянул очередной кашляющий пациент.

— Борисова, — я посмотрел на нее в упор. — Я здесь один, безвылазно, принимал пациентов почти три часа, пока ты бегала по этажам и наблюдала за моей работой. Теперь твоя очередь. Нас здесь двое лекарей. Значит, и работать мы должны по очереди. Или ты считаешь иначе?

Я демонстративно взял со стола историю болезни нового пациента и протянул ее ошарашенной Белочке.

— Вот, принимай. А я пока отлучусь. Думаю, ты справишься. Ты же у нас почти хирург, а не какой-нибудь там терапевт из поликлиники.

— Я… я не буду принимать пациентов! — она упрямо скрестила руки на груди. — Моя задача — только наблюдать за твоей работой! И вообще, у меня нет медсестры!

— А Валентина Петровна на что? — я кивнул на Зазулину, которая с интересом наблюдала за нашей перепалкой. — Она тебе поможет. А что касается наблюдения… насколько я помню, Игорь Степанович велел тебе «всячески мне помогать» и «набираться общего развития». Вот и набирайся. Лучшей практики, чем в «первичке», тебе не найти.

Я оставил ее с открытым ртом и разъяренной Зазулиной, и быстро вышел из кабинета.

Она догнала меня уже в коридоре.

— Разумовский, стой! — она схватила меня за локоть. — Ты что себе позволяешь⁈ Я сейчас же пойду и пожалуюсь на тебя Шаповалову!

Я только отмахнулся.

— Да жалуйся кому хочешь, Борисова. Хоть самому Императору. У меня сейчас дела поважнее твоих истерик.

— Ай да двуногий, ай да молодец! — Фырк на моем плече просто пищал от восторга. — Так ее уел! Так на место поставил! Прямо бальзам на мою пушистую душу!

Я обвел рукой холл, где все еще сидели и ждали своей очереди человек двадцать пациентов.

— И вот еще что, Алина, — я посмотрел ей прямо в глаза. — Если ты сейчас устроишь скандал и откажешься принимать этих людей, я не думаю, что они будут в восторге. А я им всем обязательно скажу, что прием прекратился по твоей вине. Потому что ты, видите ли, слишком «элитная» для такой работы. И что я просто отошел на небольшой перерыв. Точно так же, как ты только что «бегала в туалет» на полчаса. Думаю, они найдут, что тебе на это ответить.

Борисова побагровела от злости. Она топнула ногой, как маленький, обиженный ребенок.

— Это… это нечестно, Разумовский!

— А жизнь, Алина, вообще штука нечестная, — я усмехнулся, высвободил свою руку и, не оборачиваясь, пошел по коридору, оставив ее одну, посреди толпы кашляющих и недовольных пациентов.

Кажется, «общее развитие» ей сегодня было обеспечено.

Я зашел в «чистую зону» и с огромным облегчением стянул с себя этот дурацкий защитный костюм. Тело, наконец-то, смогло вздохнуть свободно.

Вызвал лифт и, пока ждал его, подумал, что неплохо было бы все-таки заскочить в столовую и чего-нибудь перекусить. Желудок, после завтрака, уже снова начинал подавать жалобные сигналы.

Но беспокойство о Мариам, жене Ашота, было сильнее. Фырк сказал, что она лежит в терапии, на третьем этаже. И что выглядит она не очень. Нужно было срочно ее проведать. Обед мог и подождать.

Лифт приехал, и я поднялся на третий этаж. Терапевтическое отделение. Здесь было на удивление тихо и спокойно. Коридоры были почти пусты, только изредка пробегали мимо молчаливые медсестры.

Я нашел нужную палату — номер триста четырнадцать. Дверь была приоткрыта. Я осторожно заглянул внутрь. На одной из коек, у окна, действительно лежала Мариам. Она спала, но дыхание ее было тяжелым и прерывистым. А рядом с ее постелью, полубоком ко мне, стоял какой-то лекарь и внимательно изучал ее историю болезни.

Это был мужчина лет тридцати пяти, довольно крепкого телосложения, но уже с намечающимся «озером надежды» на макушке, как говаривал один мой старый знакомый. На его халате красовался бейджик Целителя третьего класса. Неплохо для его возраста. А вот имя разглядеть не удалось.

Я тихонько вошел в палату.

— Здравствуйте, коллега, — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более дружелюбно. — Простите, что отвлекаю.

Он медленно обернулся и смерил меня холодным, неприязненным взглядом.

— Здравствуйте, — сухо бросил он, даже не пытаясь улыбнуться.

— Я адепт Разумовский, из хирургического отделения, — представился я. — А эта пациентка, Мариам, — жена моего хорошего знакомого. Я вчера ее осматривал на дому и, собственно, вызвал ей скорую. Не могли бы вы мне позволить взглянуть на ее анализы? Я немного за нее беспокоюсь.

Он молча выслушал меня, потом его губы скривились в презрительной усмешке.

— Нет, — отрезал он.

Я удивленно приподнял бровь.

— Простите?

— Я сказал — нет, адепт, — он с нажимом произнес последнее слово. — Посторонним вход в палату к тяжелым больным воспрещен. А вам, как я погляжу, здесь и вовсе делать нечего.

Я почувствовал, как внутри закипает злость. Что еще за наглость?

— Я не посторонний, а лекарь этой больницы, — я постарался сохранить спокойствие. — И я имею полное право…

— Вы имеете полное право, адепт, — он перебил меня, — отправиться обратно в свое отделение и не мешать работать старшим по рангу. А если у вас есть какие-то вопросы по поводу состояния этой пациентки, вы можете задать их ее лечащему врачу. В установленном порядке. А теперь, будьте добры, выйдите из палаты.

Он повернулся ко мне спиной, давая понять, что разговор окончен. Но я не собирался так просто сдаваться.

— Послушайте, коллега…

— Выйдем, поговорим, — он снова резко обернулся, и в его глазах я увидел такую неприкрытую враждебность, что даже немного опешил.

Мы молча шли по коридору. Я — пытаясь понять, что это за цирк, и чем я так не угодил этому напыщенному индюку. Он — с таким видом, будто вел меня на казнь. Мы завернули за угол, в какой-то пустынный закуток с цветами в горшках на подоконнике.

— Двуногий, мне это не нравится, — Фырк, который до этого сидел смирно у меня на плече, вдруг встревоженно зашевелился. — Что-то с этим парнем не так. Я его знаю, это Виталий Прилипало, тот самый, что главврачу кофе носит. Только он обычно такой… э-э-э… услужливый, как лакей. Вечно всем улыбается, со всеми здоровается. А сейчас он злой, как черт! И смотрит на тебя так, будто ты у него последнюю конфету отнял! Странно все это!

Я мысленно с ним согласился. Поведение этого Прилипало было действительно очень странным.

Едва мы остановились у окна, как он тут же набросился на меня с обвинениями.

— Ты что себе позволяешь, Разумовский⁈ — он почти шипел от злости. — Ты кто такой вообще, чтобы свой нос совать, куда не просят⁈ Ты хоть понимаешь, что ты натворил⁈ Ты же Шаповалова подставил! Самого Игоря Степановича! Человека, которого вся больница уважает! Светило медицины! А ты, сопляк, адепт недоделанный, из-за своих дурацких амбиций чуть его карьеры не лишил!

Я удивленно уставился на него. Так вот оно что! Кажется, до меня начинало доходить.

— Да из-за тебя его Кобрук так отчитывала, что стены дрожали! — не унимался Прилипало. — Его же чуть не уволили! И все из-за тебя! Из-за того, что ты полез оперировать эту свою бабку без спроса! Тебе какое дело до нее было⁈ Ну, померла бы, и… так бывает! Понимаешь? Одной пенсионеркой больше, одной меньше! Зато у такого великого человека, как Игорь Степанович, не было бы проблем! А ты… ты влез! И теперь из-за тебя у всех проблемы!

Я слушал его и едва сдерживался, чтобы не рассмеяться ему в лицо. Ну и каша у него в голове! И как же быстро и в каком искаженном виде распространяются слухи по этой больнице!

Прямо как в той поговорке: на одном конце деревни кто-то пукнул, а на другом уже говорят, что… в общем вы знаете. Похоже, до этого Прилипало дошла уже сильно отредактированная и дополненная версия недавних событий. И в этой версии я был главным злодеем, а Шаповалов — невинной жертвой.

Что ж, нужно было быть осторожнее. Но и позволять этому защитнику так с собой разговаривать я не собирался.

Я сделал шаг вперед, заставляя его немного отступить, и посмотрел ему прямо в глаза.

— Во-первых, Виталий, давай-ка ты будешь выбирать выражения, когда со мной разговариваешь, — мой голос был тихим, но в нем звенела сталь. — А во-вторых, с твоим «светилом медицины» Шаповаловым все в полном порядке. И никто его не увольнял и увольнять не собирался. А что касается той «бабки», как ты изволил выразиться, то я спас ей жизнь. И это, как мне кажется, и есть главная цель нашей с тобой работы. Или я что-то путаю?

— Осторожнее, двуногий, — тут же предупредил Фырк. — Он вес на правую ногу перенес! Сейчас ударить может!

Я мысленно поблагодарил своего пушистого телохранителя. Да уж, его наблюдения были поистине бесценны. Особенно в таких вот ситуациях.