Глава 2

Я застегнул рубашку, натянул брюки и полез в шкаф за пиджаком, когда в дверь снова постучали.

Офицер стоял на том же месте, в той же позе, с кожаной папкой под мышкой. За прошедшую минуту он не сдвинулся ни на шаг, и солдаты у противоположной стены тоже стояли неподвижно.

— Мастер-целитель, — произнёс офицер, и взгляд его скользнул мимо моего плеча в глубину номера. — Госпожу Веронику Сергеевну тоже ждут во дворце.

Ника выпрямилась.

— Я никуда не поеду в таком виде, — сказала она, и голос у неё был спокойным, но я слышал в нём ноту, которая появлялась, когда Ника чувствовала, что ситуация выходит за пределы допустимого. — У меня мятые рубашки и одно дорожное платье. Мы в медовом месяце, а не на дипломатическом приёме.

Офицер выслушал её с вежливым вниманием и щёлкнул пальцами. Звук разнёсся по коридору коротким хлопком, и из-за поворота появились двое слуг в ливреях отеля. Каждый нёс перед собой плоский кожаный кофр с монограммой, вытисненной золотом на крышке, и полумесяц на ней был точно таким же, как на папке офицера.

Слуги вошли в номер, не дожидаясь приглашения, и поставили кофры на банкетку у окна. Открыли застёжки, откинули крышки и отступили к двери.

Ника подошла к первому кофру. В нём лежало платье. Тёмно-синий шёлк, матовый, с высоким воротником и длинными рукавами, закрытое по местным обычаям, но скроенное так, что ткань ложилась по фигуре безупречно. Рядом с платьем на бархатной подкладке лежали туфли, и размер был Никиным. Под крышкой второго кофра я нашёл костюм-тройку из тонкой шерсти цвета мокрого асфальта, белую сорочку, запонки и пару оксфордов. Рубашка была моего размера. Длина рукава, обхват шеи, ширина плеч совпадали с точностью хорошего портного, которому дали снять мерки с живого человека.

Только мерки никто не снимал. Мы приехали в Измир четыре дня назад. За эти четыре дня кто-то установил наши размеры, предпочтения в тканях и фасонах и заказал одежду, которую пошили, упаковали и доставили в отель за час, прошедший с момента прибытия Султана в город. Либо одежду приготовили заранее, ещё до того, как мы сели в поезд в Муроме, и тогда вся эта операция, от приглашения на консилиум до ночного визита, была спланирована задолго до того, как Керим-бей встретил меня у бассейна.

Османская разведка знала о нас всё. Размеры одежды, группу крови, дату свадьбы. Вероятно, знала и о беременности Ники, потому что информация такого рода для хорошей спецслужбы не составляла секрета, достаточно было перехватить результаты анализов из муромской лаборатории или купить медсестру в женской консультации. Кофры с одеждой были спокойной и расчетливой демонстрацией. Мы знаем о вас всё. Ведите себя соответственно.

Ника вытащила платье из кофра, приложила к себе и посмотрела в зеркало. Потом перевела взгляд на меня, и в её глазах я прочёл то же понимание, к которому сам пришёл тридцать секунд назад.

— Размер подходит, — сказала она ровно.

— Знаю, — ответил я.

Она ушла в ванную переодеваться. Офицер и слуги ждали в коридоре. Я закрыл дверь номера, снял рубашку, которую только что надел, и начал одеваться в то, что принесли.

Костюм сидел идеально. Ткань была лёгкой, дышащей, рассчитанной на южную ночь, и подкладка жилета скользила по рубашке, когда я застёгивал пуговицы. Запонки оказались серебряными, с маленьким гранатом в центре каждой. Красивые, дорогие и достаточно скромные, чтобы не выглядеть подарком, обязывающим к благодарности. Тонкая работа.

Ника вышла из ванной. Платье сидело на ней так, словно его шили по ней, и от того, как тёмный шёлк подчёркивал линию плеч и скрывал всё остальное, перехватывало дыхание. Она собрала волосы в узел, и из причёски выбивалась прядь, которую она привычно заправила за ухо. На ногах были новые туфли, и Ника сделала два пробных шага по кафельному полу, проверяя каблук.

Она остановилась у кровати и на секунду прижала ладонь к животу, быстрым, почти незаметным движением. Проверяла, хватает ли места в талии, или просто вспомнила о ребёнке, которого мы тащили на ночную аудиенцию к одному из самых непредсказуемых правителей мира. Страх, копившийся в груди с момента стука в дверь, вдруг сменился чем-то другим, знакомым и ледяным. Я вытащу жену из любой передряги, из любого дворца и из любой игры, в которую нас втянули.

— Готова? — спросил я.

— Готова, — ответила Ника, и по тому, как она расправила плечи и подняла подбородок, я понял, что передо мной стоит боевой фельдшер Орлова ныне Разумовская, а не испуганная беременная женщина в чужом платье.

Мы вышли из номера. Офицер окинул нас оценивающим взглядом, кивнул с едва заметным одобрением и пошёл вперёд по коридору. Солдаты двинулись за нами.

В лобби горели настенные светильники, и портье за стойкой проводил нас неподвижным взглядом человека, которого предупредили, что этой ночью он ничего не видел и ничего не слышал. Стеклянные двери на выход были открыты.

На улице перед отелем стоял автомобиль. Длинный чёрный лимузин с затемнёнными стёклами и флажком на крыле, закреплённым на коротком хромированном штоке. Перед лимузином и позади него стояли по два тяжёлых внедорожника с включёнными фарами, и в их свете я разглядел силуэты людей на задних сиденьях, по четверо в каждой машине.

Водитель лимузина в гражданском костюме открыл заднюю дверцу, и мы с Никой сели на кожаное сиденье. Дверца закрылась с мягким стуком бронированного металла. Офицер обошёл машину, сел рядом с водителем, и кортеж тронулся.

Измирские улицы были пусты. Фонари на набережной горели ровным светом, и под ними я видел фигуры полицейских на перекрёстках, стоявших к кортежу спиной, лицом к боковым улицам. Движение было перекрыто на всём маршруте. Кортеж шёл на скорости, покачиваясь на поворотах, и встречных машин я не заметил ни одной.

Так возят глав государств. Это означало, что Керим-бей отправил подробный отчёт Султану и Султан остался доволен тем, что прочитал. Нас везли на награждение, а не на допрос. Бронированный лимузин с конвоем был демонстрацией уважения по-османски, от которой нельзя отказаться.

Ника сидела рядом со мной выпрямив спину, положив руки на колени, и смотрела прямо перед собой. Потом она дёрнула меня за рукав пиджака и наклонилась к моему уху.

— Илюш, — прошептала она, и в шёпоте её был не страх, а нечто гораздо более приземлённое. — Я такая голодная, что сейчас в обморок упаду.

Я едва удержался от улыбки. Адреналиновый спад после ночного пробуждения, первый триместр беременности, ужин, прерванный на полупорции дорады, потому что мы оба начали засыпать. Организм Ники требовал еды с настойчивостью, которой было плевать на кортежи, монархов и дипломатический протокол. И в этом абсурде, в том, что мы мчались через ночной Измир к одному из самых могущественных людей мира, а моя жена думала о куске хлеба, была какая-то спасительная биологическая правда, возвращавшая всё на свои места.

— Потерпи, родная, — прошептал я ей в ухо. — У султанов обычно неплохо кормят.

Ника фыркнула, прикрыв рот ладонью, и кончики её ушей порозовели. Водитель покосился в зеркало заднего вида, но ничего не сказал.

Кортеж свернул с набережной на широкий проспект, уходивший в сторону холмов, и через пять минут огни городского центра остались позади. Дорога пошла вверх, между каменными оградами и тёмными кронами платанов, и фары головного внедорожника высвечивали из темноты белые столбики ограждения. Потом за поворотом открылась кованая решётка ворот, а за ней подъездная аллея, обсаженная пальмами, освещённая фонарями на низких столбах.

Резиденция стояла на вершине холма. Белый камень, два этажа, широкая лестница с балюстрадой, и по обе стороны от парадного входа неподвижно стояли караульные. Перед лестницей бил фонтан, и вода в его чаше блестела в свете фонарей. За фонтаном, на стриженом газоне, стояли ещё два автомобиля с выключенными фарами, и около них курили люди в штатском.

Водитель остановил лимузин у подножия лестницы. Офицер вышел первым, обошёл машину и открыл дверцу с нашей стороны. Тёплый ночной воздух хлынул в салон.

Мы поднялись по лестнице. У парадных дверей стояли двое слуг в белых перчатках, и двери распахнулись перед нами бесшумно.

Анфилада залов тянулась вглубь дворца, и каждый следующий зал был меньше предыдущего, ведя нас от парадной роскоши к чему-то более камерному. Мраморные полы сменились паркетом, потолки опустились, и вместо хрустальных люстр на стенах появились бронзовые канделябры с электрическими лампами, стилизованными под свечи. На стенах висели старые ковры, с выцветшими красками, те самые, ручной работы, за которые в антикварных лавках просят больше, чем за автомобиль. Наши шаги глохли в ворсе ковровых дорожек, и я слышал только дыхание Ники рядом и тихий скрип офицерских ботинок впереди.

Роскошь давила намеренно. Залы, ковры, канделябры, всё вокруг говорило одно и то же: ты маленький, ты здесь гость по нашей воле. Меня золотом не испугаешь. Я привык работать под давлением, от которого у людей останавливается сердце, и дворцовый паркет не самая страшная поверхность, на которой мне приходилось стоять.

Офицер остановился перед двустворчатой дверью из тёмного дерева с резными вставками и обернулся к нам. Поправил воротник мундира, одёрнул обшлага и кивнул. За дверью был последний зал.

Дверь открылась.

В зале был накрыт стол. Длинный, на двадцать персон, но приборы стояли только на ближнем конце, четыре комплекта, тарелки из тонкого фарфора, серебряные столовые приборы, бокалы для воды и вина. Над столом горели три низкие люстры, и в их тёплом свете белая скатерть казалась золотистой. По центру стола стояли блюда с едой, жареное мясо на больших подносах, рис с шафраном, овощи на гриле, корзинки с лепёшками и соусники с чем-то густым и тёмным. Кофейник на серебряном подносе дымился, и запах кофе мешался с ароматом пряностей и жареного мяса.

Во главе стола сидел мужчина. Лет пятидесяти, крепкого сложения, с коротко стриженными волосами и жёстким волевым лицом. На нём был тёмный мундир без орденов, застёгнутый на все пуговицы, и единственным украшением служил перстень с крупным рубином на безымянном пальце левой руки. Глаза у Султана были тёмными, с тяжёлыми веками, и он смотрел на нас с особым выражением, привыкших, что их ждут, а не они.

Чуть позади, справа от Султана стоял Керим-бей. Он был в том же мундире, в котором я видел его в госпитале, но на лице у него появилось что-то новое, лёгкая расслабленность в линии челюсти, которая бывает у людей, когда худшее уже позади. Он встретился со мной взглядом и опустил подбородок, это приветствие стоило больше любого рукопожатия.

Я остановился в трёх шагах от стола и сделал то, что посчитал правильным. Короткий, уважительный кивок, ровно такой, каким подданный одной империи приветствует правителя другой. Достаточно вежливо, чтобы не оскорбить, и достаточно сдержанно, чтобы не потерять лицо. Ника рядом со мной склонила голову чуть глубже, чем я, и этот жест был выверен с точностью человека, выросшего в семье военного, где дипломатический этикет впитывают с детства.

Я хотел спросить о состоянии пациента. Вопрос уже сложился в голове, и рот открылся, чтобы его произнести, но Султан поднял правую руку, спокойным движением, и слова застряли у меня в горле.

Керим-бей шагнул вперёд.

— Повелитель говорит: дела подождут, — произнёс он по-русски, и акцент его стал мягче, чем в госпитале, словно присутствие Султана сглаживало все острые углы в его голосе. — Разделите с нами хлеб. Ваша супруга выглядит утомлённой.

Ника дёрнула меня за рукав. Я покосился на неё, и взгляд, которым она на меня посмотрела, был красноречивее любой реплики. «Сядь. Дай мне поесть. Немедленно».

Я понимал правила игры. На Востоке отказ от трапезы означает оскорбление хозяину. Спешка выдаёт слабость или страх. Султан предлагал еду, и в этом предложении был тест: примет ли русский лекарь угощение с достоинством гостя или начнёт суетиться, торопясь перейти к делу, выдавая тем самым свою нервозность.

— Благодарю, — сказал я и отодвинул стул для Ники.

Она села, и я увидел, как взгляд её упал на блюдо с мясом, и зрачки чуть расширились. Я сел рядом с ней, положил салфетку на колени и взял вилку.

Ел я медленно, механически, чувствуя вкус мяса, но не получая от него удовольствия, потому что всё моё внимание было сосредоточено на человеке, сидевшем во главе стола. Я оценивал Султана. Автоматически, фрагментами, собирая картину из деталей, которые большинство людей не замечают. Склеры белые, чистые, без желтизны. Печень в порядке. Дыхание ровное. Пальцы правой руки лежали на краю стола, и ногтевые пластины были розовыми. Кровообращение в норме. Кожа лица обветренная, с мелкими морщинами вокруг глаз от солнца и ветра, а не от возраста.

Человек, проводящий время на открытом воздухе, охотник или наездник. Тело крепкое, мускулатура плечевого пояса развита равномерно. Фехтовальщик или стрелок, а скорее и то, и другое.

Султан Абдул-Хамид Четвёртый был здоров, как бык. Ни единой жалобы на тело. Но микромоторика выдавала напряжение. Большой палец левой руки ритмично постукивал по столешнице, и ритм этот был слишком ровным и контролируемым. Человек, привыкший подавлять тревогу и умеющий это делать, но тревога никуда не уходит, она просачивается наружу через мелочи, через постукивание пальцем, через взгляд, который задерживается на собеседнике на полсекунды дольше, чем нужно для вежливого внимания.

Он боялся за племянника. Он примчался в Измир посреди ночи, сорвав с места свиту, охрану и кортеж, потому что мальчик, которого я вчера оперировал, был ему дорог по-настоящему. Кемаль-паша для Султана был больше, чем пункт в линии наследования.

Ника ела с аппетитом, Султан, наблюдая за ней, кажется, испытывал нечто вроде удовлетворения. В его мире женщина, которая ест с удовольствием за твоим столом, считается хорошим знаком. Она положила себе мяса, риса с шафраном, взяла лепёшку, разломила её и обмакнула в густой тёмный соус. Я отметил, что тошнота отступила. Адреналин иногда глушит токсикоз первого триместра лучше любого церукала.

Керим-бей стоял за правым плечом Султана и ждал.

Трапеза длилась двадцать минут. Султан ел мало, пил кофе из маленькой чашки и наблюдал за нами с терпеливым вниманием. Когда я подлил Нике воды из кувшина, Султан чуть наклонил голову, отмечая этот жест, и по его лицу прошло мимолётное выражение, которое я прочитал как одобрение.

Слуги убрали тарелки. На столе остался кофе в серебряном кофейнике, чашки с толстыми стенками, розетка с рахат-лукумом и блюдце с засахаренным миндалём. Ника подлила себе кофе и обхватила чашку ладонями, грея пальцы, хотя в зале было тепло.

Султан заговорил. Голос у него оказался с хрипотцой, и он говорил короткими фразами, делая паузы после каждого предложения, чтобы Керим-бей успевал переводить.

— Повелитель говорит, что жизнь Кемаль-паши была в руках Аллаха и в ваших руках, — переводил Керим-бей, и каждое слово он произносил с весомостью, за которой стояло понимание, что от точности перевода зависит многое. — Повелитель знает, что вы обнаружили болезнь, которую двенадцать лекарей до вас не сумели увидеть. Он знает, что вы оперировали при свете фонарей, когда электричество отключили, что вы разоблачили Мустафу-бея. За это он желает вас наградить.

Керим-бей замолчал. Султан смотрел на меня и ждал.

— Назовите сумму, — перевёл Керим-бей после короткой фразы Султана. — Любую.

Я поставил чашку на блюдце.

— Деньги мне не нужны, Ваше Величество, — сказал я, и Керим-бей перевёл.

Султан чуть приподнял бровь. Он ждал отказа, или хотя бы допускал его возможность, потому что умные люди редко берут деньги у монархов. Деньги делают тебя наёмником. Наёмнику платят, наёмника используют и выбрасывают, когда он перестаёт быть полезен. Мне нужен был другой статус.

Монарх произнёс несколько слов, и по его лицу скользнула тень усмешки.

— Молодой, талантливый и уже настолько богатый, что отказывается от золота, — перевёл Керим-бей. — Тогда любое сокровище из казны Измира. Рубины, сапфиры, изумруды. Выбирайте.

— Благодарю, но нет, — сказал я.

Тупая боль вспыхнула в моей левой голени. Ника ударила меня ногой под столом, сильно, носком туфли по косточке. Я не дрогнул, но боль была ощутимой, и я покосился на жену. Ника смотрела на меня с выражением, которое не требовало перевода. Глаза у неё были широко раскрыты, и в них читалась ярость пополам с неверием. Ты в своём уме? Нам дом обставлять, детскую собирать, мебель покупать, а ты отказываешься от казны Османской империи?

Султан заметил. Он проследил за моим взглядом, увидел лицо Ники, и впервые за весь вечер рассмеялся. Смех у него был негромким, и он прозвучал в тишине зала неожиданно тепло.

— Ваша хатунь, кажется, не разделяет вашего аскетизма, — перевёл Керим-бей, и в его голосе появился намёк на улыбку.

Я повернулся к Султану.

— Мою жену интересует красота, — сказал я, — а меня интересуют знания. Если Ваше Величество хочет меня наградить, дайте мне доступ к закрытым имперским артефактам. К тем, что не продаются за золото.

Керим-бей переводил, и по мере перевода я наблюдал за лицом Султана. Усмешка ушла. Глаза сузились, и в них появилось что-то новое, оценивающее. Он смотрел на меня секунд пять, не мигая, и большой палец левой руки, постукивавший по столешнице, замер.

Потом Султан кивнул. Керим-бей перевёл.

— Повелитель согласен. Вам будет предоставлен доступ к фонду Высшей палаты целителей. Один артефакт на ваш выбор. Вашей супруге, — Керим-бей на секунду повернулся к Нике, — любые украшения из дворцовой коллекции.

Ника прикусила нижнюю губу, сдерживая слова, которые рвались наружу, и кивнула с достоинством.

Я понимал, чего стоил этот торг. Артефакт из спецхрана Османской империи мог стать ключом к пониманию тех вещей, о которых Серебряный рассказывал скупо и неохотно, потому что менталисты Канцелярии не делятся своими инструментами с лекарями. Магия отца, магия Лукумонов, защита от ментального воздействия. Артефакт стоил больше любого рубина. И Султан это знал, потому что согласился, а не торговался.

Слуга подлил мне кофе. Я отпил глоток и посмотрел на Султана.

— Благодарю за щедрость, — сказал я. — Но у меня есть вопрос. Если племянник вам так дорог, как вы допустили, что правительственный госпиталь оснащён хуже, чем моя районная больница в Муроме, а ваш главный лекарь оказался убийцей?

Керим-бей замер с открытым ртом. На долю секунды его лицо потеряло всю дипломатическую выучку, и на нём проступил голый страх человека, которого попросили перевести монарху слова, за которые в иных обстоятельствах отрубают голову. Он посмотрел на меня, потом на Султана. Сглотнул. И перевёл.

Султан слушал, и пока Керим-бей говорил, я видел, как менялось его лицо. Не гневом. Чем-то худшим. Рот его сжался, морщины на лбу углубились, и плечи, державшиеся прямо весь вечер, чуть опустились. Он выглядел старше, чем минуту назад. Он выглядел человеком, которому задали вопрос, на который он сам не мог найти ответа, и от этого бессилия, помноженного на власть, которая не в состоянии защитить собственную кровь, ему становилось хуже, чем от любого оскорбления.

Он заговорил. Говорил долго, несколькими фразами, и между фразами делал паузы, во время которых смотрел на перстень с рубином на своей левой руке, поворачивая его большим пальцем.

— Мустафа-бей лечил ещё отца Повелителя, — переводил Керим-бей, и голос его звучал ровно, но тише, чем раньше. — Тридцать лет он был лучшим лекарем двора. Лучшим во всей Османской империи. Когда он входил в палату, другие лекари замолкали. Когда он ставил диагноз, никто не смел возразить. Его слово было окончательным. Если Мустафа-бей говорил, что у пациента болезнь печени, значит, это так. Если говорил, что лечение идёт по плану, значит, по плану. За тридцать лет ни один человек при дворе ни разу не усомнился в нём, потому что сомнение в Мустафе-бее равнялось сомнению в самом Аллахе.

Я слушал и узнавал. Узнавал не Мустафу-бея, а паттерн, который видел десятки раз в муромских и московских больницах. Эффект ореола. Когда статус лекаря, количество его регалий, длина списка публикаций, заменяют собой клиническое мышление. Когда молодой ординатор видит на снимке то, чего не видит профессор, но молчит, потому что профессор не может ошибаться. Когда целое отделение ведёт пациента по неверному пути, потому что путь назначил авторитет, а авторитеты не ошибаются. Мустафа-бей был не уникален. Мустафа-бей был продуктом системы, которая ценит статус выше результата, и эта система работает одинаково везде.

— Повелитель говорит, — продолжал Керим-бей, — что Мустафу-бея сейчас допрашивают. Допрашивают люди, владеющие методами, о которых вам лучше не знать. Уже установлено, что Мустафа действовал не один. Ему платили. Кто платил и зачем нужна была смерть Кемаль-паши, пока неизвестно. Но нити ведут за пределы Империи.

Султан произнёс ещё одну фразу, короткую, и замолчал. Перстень он больше не крутил. Руки лежали на столе неподвижно.

— Повелитель говорит, — перевёл Керим-бей, — что нити ведут в Российскую Империю.

Я не шевельнулся. Лицо моё осталось неподвижным. Но внутри что-то щёлкнуло. Нити ведут в Россию. Радулов. Отец. Сеть по выкачиванию Искры из духов, о которой говорил Альдо. Международная паутина, в центре которой сидел человек, приговорённый Канцелярией к смерти, человек, чью фамилию я носил в прошлой жизни Ильи Разумовского.

Совет Старейшин отправил меня в Османскую империю как приманку. Серебряный обеспечил легенду свадебного путешествия. А теперь Султан говорил мне, что покушение на его племянника, которое я предотвратил, было частью той же партии, в которой я сам был фигурой, поставленной на доску чужой рукой.

Ника рядом со мной мелкими глотками пила кофе и по её лицу было невозможно понять, уловила ли она связь между словами Султана и тем, что рассказывал ей Серебряный перед отъездом. Она была фельдшером, а не разведчиком, но муж у неё был лекарем, в которого стреляли, которого пытались отравить и которого духи-хранители отправили через полконтинента выполнять задание, о сути которого ему самому рассказали в общих чертах.

Я допил кофе. Поставил чашку. Посмотрел на Султана и кивнул. Спокойно. Без лишних вопросов. Результат есть результат, и дальше с ним нужно работать.

Султан сказал что-то Керим-бею, и тот кивнул и отступил на шаг, давая понять, что официальная часть аудиенции завершена. Слуга наполнил кофейные чашки в третий раз.

Керим-бей переводил последнюю фразу Султана о завтрашнем осмотре Кемаль-паши, когда я увидел движение.

Боковым зрением. Справа, по краю стола, на уровне серебряных кубков. Что-то маленькое, серое, с пушистым хвостом, двигавшееся вдоль скатерти с осторожностью существа, привыкшего ходить по краям.

Я не повернул головы. Глаза мои продолжали смотреть на Керим-бея, и лицо моё оставалось неподвижным, но периферическое зрение уже выхватило контур, и мозг обработал его за долю секунды.

Белка-летяга. Маленькая, размером с ладонь, с большими тёмными глазами и складками кожи между передними и задними лапами, сложенными вдоль тела, как сложенные крылья. Мех у неё был серебристо-серым, и в свете люстр он отливал голубоватым оттенком, которого не бывает у живых белок.

Потому что она не была живой. Она была духом.

Белка-летяга шла по краю стола, обнюхивая серебряные кубки и розетку с рахат-лукумом. Она остановилась у блюдца с миндалём, потянулась к ближайшему орешку мордочкой и замерла, принюхиваясь, как настоящий зверёк перед едой.

Я сохранял неподвижность. Сердце стучало ровно, дыхание оставалось размеренным, и единственным признаком того, что внутри меня сейчас происходило, была лёгкая сухость во рту, которую я списал бы на кофе, если бы не знал, что оно здесь ни при чём. Духи не ходят просто так. Фырк объяснял мне это в первый месяц нашего знакомства, и с тех пор я видел достаточно духов, чтобы знать правила. Духи-хранители привязаны к мощному магическому источнику. Или к конкретному человеку. К Лукумону.

Медленно, стараясь не привлекать внимания Керим-бея, я перевёл взгляд с белки на Султана.

И увидел, что Султан тоже смотрит на белку.

Именно на неё, на маленького серебристого духа, обнюхивавшего рахат-лукум. Зрачки Султана были направлены туда же, куда мои. Он видел её. Видел так же, как я.

Наши взгляды встретились над белкой-летягой, сидевшей между нами на белой скатерти. На долю секунды в зале повисла тишина, и я слышал, как Ника рядом со мной ставит чашку на блюдце.

Я мог отвести глаза. Мог сделать вид, что смотрел на рахат-лукум, на блюдце. Мог притвориться, что ничего не видел, и Султан принял бы эту ложь, потому что она была удобной для нас обоих.

Притворяться я не стал.

Взгляд мой опустился на белку, задержался на ней на секунду и вернулся к Султану. Спокойно. Так, чтобы не оставалось сомнений. Да, я её вижу. Да, я знаю, что вы её видите. Да, мы оба знаем, что это означает.

Султан вздрогнул. Всем телом, так, что кофейная чашка на столе перед ним звякнула о блюдце. Маска, которую он носил весь вечер, маска жёсткого волевого монарха, привыкшего командовать и подавлять, дала трещину. Под ней было лицо человека, которого застали врасплох, и этот человек не знал, что делать, потому что за всю его жизнь никто, кроме него самого, не видел того, что он видел.

Он хрипло произнёс короткую фразу по-турецки. Два слова, может быть три, обращённые к Керим-бею, и голос его был сиплым.

Керим-бей повернулся ко мне. Лицо его было бледным, и впервые за всё время, что я знал этого человека, в его глазах я увидел растерянность. Губы у него дрогнули, и когда он заговорил, голос потерял всю дипломатическую гладкость, все обтекаемые формулировки, весь протокол.

— В-вы… — произнёс он, и запнулся, и начал снова. — Вы её видите?

Ника рядом со мной напряглась. Она не видела белку, она не понимала, что происходит, но она была фельдшером, и у фельдшеров есть чутьё на моменты, когда ситуация переворачивается с ног на голову. Её рука под столом легла мне на колено и сжала.

Я посмотрел на Керим-бея. Потом на Султана и на белку-летягу, которая сидела на краю стола, подобрав лапки, и смотрела на меня своими большими тёмными глазами с выражением спокойного, древнего любопытства.

— Да, — сказал я. — Вижу.