Глава 13

Грач стоял рядом с кушеткой и не двигался. Он взял у Зиновьевой распечатку с анализами, прочитал и положил на стол. Потом он снял с шеи фонендоскоп и шагнул к пациенту.

— Снимите пиджак и рубашку, пожалуйста, — сказал он. — Дышите глубоко, ртом.

Аркадий Дмитриевич послушно снял пиджак, расстегнул рубашку, и Грач приложил мембрану к его спине, между лопатками. Пациент вдохнул, выдохнул. Грач переставил мембрану ниже. Ещё вдох, ещё выдох. Перешёл на левую сторону, спустился к базальным отделам лёгких, потом вернулся наверх.

Лицо Грача изменилось. Семён это видел отчётливо, потому что стоял напротив и наблюдал за диагностом. Глаза Грача сузились, губы сжались, и между бровями проступила складка.

Грач переставил мембрану на переднюю поверхность грудной клетки, на область сердца. Прижал, замер. Перенёс мембрану на другую точку, ближе к грудине. Снова замер. Ещё одна точка, над верхушкой сердца.

Он опустил фонендоскоп.

— Семён, — сказал он тихо. — Пропальпируй ему живот.

По тону Грача, по тому, как он произнёс эту просьбу, Семён понял, что диагност нашёл что-то, и найденное не совпадало с распечаткой анализатора. Семён подошёл к кушетке, попросил пациента лечь, и Аркадий Дмитриевич откинулся на спину.

Семён положил правую ладонь на живот пациента, на эпигастральную область, и начал пальпацию. Поверхностная пальпация прошла без особенностей, передняя брюшная стенка была мягкой, безболезненной. Семён перешёл к глубокой, погружая пальцы под рёберную дугу справа, в область печени.

Пальцы упёрлись в камень.

Семён остановился. Надавил снова, глубже, и ощущение подтвердилось. Под правой рёберной дугой, на месте печени, лежало нечто плотное и край был бугристым, с выступами и впадинами. Нормальная печень мягкая, податливая, с гладким и ровным краем. Под пальцами Семёна лежала печень, превратившаяся в булыжник.

— Аркадий Дмитриевич, — спросил Семён, не убирая руки, — вам больно?

— Нет, — ответил пациент, и в голосе его мелькнуло недоумение. — Вы сильно давите, я чувствую давление, но боли нет. А что?

Семён убрал руку и посмотрел на Грача. Грач смотрел на него, и по лицу Семён прочитал то, что Грач услышал в фонендоскопе.

— Печень каменная, — сказал Семён, — с бугристым краем. Выступает на четыре пальца из-под рёберной дуги. На ощупь напоминает терминальный цирроз или массивное метастатическое поражение.

— А в сердце шум трения перикарда, — сказал Грач. — Грубый, скребущий, слышен во всех точках. И глухие, задавленные тоны, будто сердце бьётся через подушку. Перикардиальный выпот. Много жидкости вокруг сердца.

Зиновьева подняла голову от бланков. Аркадий Дмитриевич лежал на кушетке, улыбка с его лица сползла, и на её месте появилось выражение человека, услышавшего слова, смысл которых он не понимал, но тон которых не оставлял места для оптимизма.

— Подождите, — сказала Зиновьева. — Билирубин тринадцать. АЛТ двадцать два. Это норма. Если печень разрушена до состояния камня, билирубин должен быть за двести. Трансаминазы за тысячу. Эти ферменты выходят в кровь при распаде гепатоцитов, и если печень гибнет, они зашкаливают. А они в норме. Так не бывает.

Ордынская отошла от стены. Она стояла рядом с кушеткой и смотрела на пациента. Она приподняла обе ладони, поднесла их к его грудной клетке и тут же, поморщившись отдёрнула.

— Поэтому моя Искра соскальзывает, — произнесла она тихо. — Органы разрушены. Я чувствую распад, гибель тканей на глубоком уровне. Но на поверхности, в крови, всё зафиксировано. Кто-то удерживает его анализы в норме. Или что-то. Показатели крови заморожены, пока тело гниёт.

В смотровой стало тихо. Аркадий Дмитриевич лежал на кушетке и переводил взгляд с одного лекаря на другого, его загар казался теперь гримом, нанесённым поверх того, что происходило внутри.

Грач медленно опустил фонендоскоп на стол. Потом он повернулся к пациенту, перевёл взгляд на Семёна, Ордынскую, и в его глазах ушел страх. Ушла тоска. На их месте стоял холодный, въедливый азарт диагноста, получившего задачу.

— Его лекарь был прав, — сказал Грач. — Аркадий Дмитриевич действительно умрёт до конца месяца. Мы должны найти причину, и мы понятия не имеем, с чего начинать, потому что его кровь нам лжёт.

Грач посмотрел на Семёна. В этом взгляде не было прежнего превосходства и утренней тоски. Был вопрос, обращенный к равному.

— Созывай консилиум, — сказал он.

* * *

Симбиоз. Слово было непонятно, но смысл он ухватил мгновенно, потому что смысл описывал то, что Фырк переживал каждый день рядом с двуногим и для чего у него до сих пор не было слова.

Он считал, что помогает Илье. Подсказывает, наводит на сосуды, указывает на патологию, невидимую глазу, ворчит, ругается и снова подсказывает. Помощь шла в одну сторону, от духа к смертному, за триста лет Фырк привык к этой модели.

Оказывается, помощь шла в обе стороны. Двуногий отдавал ему что-то, чему в учебниках Фырка названия не было. Он усиливал Фырка присутствием, и эта сила росла с каждым месяцем привязки.

Материализация во время схватки с ментальным конструктом Демидова, Фырк до сих пор не понимал, как у него это получилось. Но он была не только случайностью, но и результатом силы Фырка.

Трёхсотлетний дух, мелкий бурундук, вдруг обрёл физическое тело и ударил тварь, созданную магистром-менталистом, с такой силой, что конструкт рассыпался. Откуда взялась эта сила? Фырк списывал её на адреналин и везение. Ррык только что объяснил, откуда она взялась на самом деле.

Из симбиоза с двуногим, с конкретным, с Ильёй Разумовским, именно за этот симбиоз его собирались распылить.

На каменном уступе верхнего яруса шевельнулся Ворон. Единственный глаз с вертикальным зрачком, холодный, повернулся к арене, и Фырк увидел, как Ворон приподнял обрубок левого крыла, потерянного в схватке, о подробностях которой было неизвестно.

— Я тоже, — произнёс Ворон, и голос его был скрипучим, лишённым всякой торжественности. — Я объединил силы с человеком. С менталистом из Канцелярии Императора. Игнатий Серебряный. Мы работали вместе, и после этого я стал сильнее, чем был до падения. Крыло я потерял в одиночку. Силу вернул в паре.

На ярусах загудело. Гул поднимался волнами, перекатываясь от нижних рядов к верхним, и Фырк чувствовал, как дрожит базальт арены под лапами. Духи переговаривались, поворачивали головы, и по амфитеатру пробегали тревожные, частые вспышки света.

Змей резко свёл кольца. Голова его метнулась к Ворону, язык выстрелил из пасти и повис в воздухе в метре от единственного глаза птицы. Ворон не шевельнулся.

— Такого не было со времён первых Пактов, — прошипел змей, и от шипения по стенам амфитеатра побежала изморозь. — Четыре тысячи лет мы жили по Уставу, четыре тысячи лет равновесие держалось, и вот птенец и котёнок заявляют мне, что Устав ошибался?

Люмьер расправил крылья. Звёздные перья развернулись над троном, и амфитеатр стих.

— Достаточно, — произнёс орёл, и в голосе его Фырк услышал сомнение. Главный Судья сомневался, и от этого свиток в его когтях дрогнул, и по полупрозрачному пергаменту прошла рябь. — Совету предъявлены факты, меняющие суть обвинения. Три духа, привязанные к смертным, заявляют об усилении Искры. Совету необходимо время для изучения.

Люмьер повернулся к змею.

— Великий Обвинитель, распыление откладывается до завершения совещания.

Змей зашипел. Протяжно, и от этого шипения у Фырка заныли скулы. Его язык метнулся в воздухе, ощупывая пространство перед мордой орла, жёлтые глаза сузились до двух вертикальных щелей. Потом змей медленно, плотнее свернул кольца и опустил голову на верхний виток. Он согласился. Вынужденно, скрипя зубами, но согласился.

Фырк стоял на арене и чувствовал, как по хребту проходит судорога облегчения. Распыление отложено. Пока отложено, на час, на день, на сколько хватит терпения у изумрудного змея и каждая выигранная минута была минутой жизни.

Стражи двинулись к нему. Каменные ноги загрохотали по арене, алебарды качнулись, и правый страж протянул руку к Фырку.

Серебристая искра вспыхнула в центре арены.

Она появилась без звука и предупреждения, яркая точка, повисшая в воздухе на уровне груди каменного стража. Страж отдёрнул руку, потому что искра обожгла каменные пальцы.

Точка расширилась, закрутилась воронкой, и воронка прорвала пространство, и из прорехи, из серебристого мерцания, на арену вывалилось маленькое серое тело с растопыренными перепонками между лапами.

Белка-летяга приземлилась на полированный базальт, проехала на животе полметра и вскочила на все четыре лапы. Серебристый мех стоял дыбом, уши прижаты к голове, большие глаза бегали по амфитеатру.

Фырк уставился на неё. Она запыхалась, мех на боках ходил ходуном от частого дыхания, и в ее глазах горела настоящая, звериная паника.

Белка проигнорировала Люмьера и змея. Стражей, ярусы с сотнями древних духов, глядевших на неё. Она развернулась к залу и крикнула. Ее тонкий, с вибрирующим обертоном голос ударил по амфитеатру, отразился от базальтовых стен и вернулся эхом.

— Меня зовут Айла! Я дух-хранитель султана в Измире. Радулов! Он открыл ловушку! Лукумон в западне, под землёй, с женой! Радулов вооружён и угрожает его убить! Ему нужна помощь, сейчас, немедленно!

Амфитеатр вздрогнул. По ярусам прошла волна движения, сотни голов повернулись к арене, и Фырк услышал, как Ррык утробно зарычал и от этого рычания ближайшие ложи задрожали.

Фырк перестал думать. Суд, распыление, Устав, змей с изумрудной чешуёй, всё это вылетело из головы мгновенно, и на месте, занятом секунду назад страхом за собственную жизнь, осталось одно слово.

Двуногий.

Он рванулся к Айле, к серебристому мерцанию портала, ещё державшемуся за её спиной, и лапы ударили по базальту с частотой, на какую был способен бурундук, бегущий со скоростью, превышавшей его собственные представления о возможном. Два метра до портала, полтора, метр.

Каменные древки скрестились перед его мордой.

Стражи перехватили его алебардами, образовав крест из двух каменных древков, и Фырк врезался в них грудью. От удара его отбросило назад, и он перекувырнулся на спину.

Фырк вскочил и бросился снова. Ударился о древки, отлетел, вскочил, ударился. Каменные стражи стояли неподвижно, и алебарды держали крест. Фырк бился о них ритмично и бесполезно.

Как Айла прошла сюда? А ему не выбраться никак!

— Пустите меня! — крикнул он, и голос его сорвался на визг, и от этого визга по арене прошла дрожь. — Ему нужен его Сонар! Без меня он слепой! Пустите!

Люмьер смотрел на бурундука, бившегося о каменные алебарды. Змей поднял голову с колец и тоже смотрел. Ррык привстал на передних лапах, и грива его пылала. Шипа стояла на арене рядом с Айлой, и ее хвост ходил из стороны в сторону, как маятник.

Совет молчал. Сотни древних духов смотрели на маленького бурундука, колотившего каменные алебарды лапами, и молчали, и в этом молчании, в тишине лунного амфитеатра, под голубым диском Земли, висевшим над сводом, звучал один хриплый, срывающийся голос.

— Пустите меня к нему.

* * *

Ника стояла и молчала. Она смотрела на меня, и я поймал краем зрения её взгляд. Она не знала, блефую я или нет. Фельдшер в ней оценивал ситуацию клинически: послеоперационный отёк ствола, зависимость от аппарата, центральный катетер. Всё, что я сказал о девяноста секундах, было правдой, и она это знала лучше меня. Но Ника смотрела на меня сейчас глазами жены, и эти глаза искали на моём лице подсказку, и я не дал ей ни одной, потому что подсказка сломала бы блеф.

Радулов смотрел мне в глаза. Он пытался прочитать то, что стояло за моими словами, и я чувствовал это по давлению браслета на запястье. Тёмный металл похолодел, забрало в голове уплотнилось, и ментальный зонд магистра скользил по поверхности моей защиты, ища щель. Щели не было. Браслет Лукумонов держал, и всё, что Радулов видел снаружи, было неподвижное лицо лекаря, с пальцами на силовом кабеле и катетере.

Он не мог меня прочитать. Без ментального доступа оставались глаза, интонация и поведенческие маркеры, и по ним я не давал ничего. Радулов умел читать людей. Но только людей без браслетов.

— Ты блефуешь, — сказал он, и в голосе его сквозила надежда на то, что он прав.

— Проверь, — ответил я.

Мои пальцы на кабеле и катетере оставались неподвижными. Я надеялся, что он не проверит, потому что вырвать катетер из вены умирающей женщины, пусть даже незнакомой, пусть даже ради Ники, я не мог. Тело Ильи Разумовского узнало её, когда я ещё не знал её имени, и слёзы, хлынувшие у операционного стола, были настоящими, они оставили после себя след, который не стирался усилием воли. Я знал, что не смогу. Радулов не знал. И браслет гарантировал, что не узнает.

Монитор над кроватью Анны пикал ровно. Семьдесят четыре удара в минуту. Аппарат ИВЛ шипел, вдувая воздух в лёгкие женщины, спасённой моими руками десять минут назад. Мои пальцы лежали на кабеле, питавшем этот аппарат, и от тонкости зазора между жизнью и смертью, умещавшегося в одном рывке правой руки, у меня пересохло во рту.

Радулов молчал. Он стоял с пистолетом, направленным в Нику, и смотрел на мою правую руку, на пальцы, обхватившие кабель, и я видел, как ходят желваки у него на скулах, перекатываясь под кожей.

Радулов считал. Просчитывал варианты, ход за ходом, и в каждом варианте натыкался на одну и ту же стену. Он не знал, блефую я или нет, а цена проверки была его женой.

Браслет предупредил.

Тёмный металл на правом запястье раскалился, и по насечкам прошла яркая, обжигающая зелёная вспышка, от запястья до локтя. Я отдёрнул руку от кабеля, и в ту же секунду воздух в боксе стал тяжёлым, и от этой плотности заложило уши.

Кардиомонитор над кроватью Анны взвизгнул. Зелёная кривая ЭКГ пошла рябью, распалась на зубцы, потом выправилась и снова задёргалась, и частота писка скакнула с семидесяти четырёх до ста двадцати и обратно. Электромагнитная помеха. Мощная, бившая по всей электронике в помещении разом. Бестеневая лампа над операционным столом мигнула, погасла, вспыхнула снова вполнакала и погасла окончательно.

Бокс залил полумрак. Единственным источником света остались экраны мониторов, мерцавшие рваными зелёными линиями, и тусклое аварийное освещение на потолке, едва достаточное, чтобы различать контуры.

Ника прижала ладони к ушам. Я видел, как она согнулась, упёршись плечом в стену рядом с аппаратом ИВЛ, и лицо у неё побелело. Давление било по барабанным перепонкам, я чувствовал его тоже, глухой нарастающий гул на грани инфразвука, заставлявший дрожать внутренности и вибрировать стеклянные ампулы на стойке с препаратами.

Радулов отшатнулся от кровати. Пистолет выпал из его руки, ударился о пол и отлетел под стойку с инфузоматами, звякнув о металлическую ножку. Радулов не посмотрел на него. Глаза его были направлены на дальнюю стену бокса, туда, где бетон начал светиться изнутри, серебристым, холодным светом, проступавшим сквозь толщу стены.

Он вскинул обе руки перед собой, ладонями наружу, и я увидел, как воздух между его пальцами сгустился, задрожал, и по кончикам пальцев пробежали тусклые, рыжие искры. Он ставил щит. Магистр-менталист, державший под контролем целый город, собирал всю оставшуюся Искру в защитный контур, и по тому, как тряслись его руки, я понимал, что противник, шедший к нам сквозь бетонную стену подземного бункера, был из тех, против кого щит Радулова не годился.

Стена лопнула.

Бетон разошёлся ровно и в разрезе засветилось серебряное пламя, в глубине которого пульсировали символы, менявшие форму с каждым импульсом. Разлом расширялся, раздвигая края бетона, и от него в бокс хлынул холодный лунный свет, заливший пол, стены, операционный стол и лицо Анны на подушке.

Из разлома шагнул лев.

Я узнал его сразу — Ррык, Хранитель Москвы. На свадебном банкете он занимал полкомнаты, и тогда я уже не мог представить существо крупнее. Сейчас он уменьшился, уплотнился до размеров настоящего льва, но от этого стал только тяжелее, и каждый шаг его лап вдавливал наливной пол, оставляя в нём неглубокие вмятины. В гриве тлели искры, и от них бежали рыжие отсветы по потолку бокса.

За Ррыком из серебряного пламени выступила куница. Альдо, член Совета Старейшин, вытянутый, с мехом цвета старого золота и глазами, горевшими в полумраке двумя янтарными точками. Он бесшумно двигался по полу, обтекая ножки стоек и стойку капельницы, и от его тела расходилась волна жара,

Третьей вошла черепаха. Хорста. Панцирь её был тёмным, с прожилками серебра, и занимал в ширину полтора метра. Она двигалась медленно, и от каждого её шага по полу расходилась мелкая рябь, как по поверхности пруда от брошенного камня. Голова, вытянутая из-под панциря, была древней и морщинистой.

Последним из разлома вышел орёл.

Люмьер. Старейшина Совета. В подземном боксе Радулова он уменьшился до размеров крупного беркута, и звёздный свет, составлявший его тело, горел приглушённо, подстроившись под тесноту помещения. Вместо глаз у него были две белые точки, и когда он посмотрел на Радулова, я почувствовал, как от этого взгляда температура в боксе упала на несколько градусов.

Ника вжалась в стену. Она убрала ладони от ушей, руки повисли вдоль тела. Она смотрела широко раскрытыми глазами, полными ужаса, впервые увидевшего то, о чём ей рассказывали, но во что она по-настоящему не верила.

Она видела их…

Аура Старейшин, давившая на пространство до вибрации бетона, сделала их видимыми даже для человека. Или… они хотели, чтобы она видела их?

Ника смотрела на льва с тлеющей гривой и куницу с янтарными глазами, на черепаху, от чьих шагов дрожал пол, и орла из звёздного света, и по тому, как у неё дрогнула нижняя губа, я понял, что мир, в которым она прожила, только что расширился втрое, и ей требовалось время, чтобы это вместить.

Люмьер расправил крылья. В подземном боксе крылья развернулись на три метра, от стены до стены, и от взмаха по помещению прошла астральная, тяжелая волна. Она прокатилась по полу, по стенам, сбила со стойки лоток с инструментами и ударила Радулова в грудь.

Радулов отлетел к гермодвери. Спина его врезалась в металл. Щит, собранный им из последних остатков Искры, лопнул, рассыпавшись по полу рыжими искрами. Он ударился затылком о дверную раму, сполз по стене на пол и остался сидеть, упёршись ладонями в наливное покрытие, и на его лице было выражение, человека увидевшего масштаб того, с чем он собирался воевать.

Он поднял голову и посмотрел на меня. Потом на Люмьера, на Ррыка, на Хорсту и Альдо. Четыре Старейшины стояли в операционной, и между ними и Радуловым было три метра и пропасть, измеряемая тысячелетиями. Менталист, построивший империю на краденой Искре, сидел на полу перед существами, жившими на свете задолго до первого человеческого костра.

Радулов встал. Медленно, опираясь о дверную раму, и я видел, как подрагивают его колени. Он посмотрел на Анну, лежавшую на операционном столе, на экран кардиомонитора, на зелёную кривую, по-прежнему бившуюся ровно, и по его лицу прошло что-то, похожее на прощание. Потом он повернулся к гермодвери, вдавил ладонь в панель замка, и дверь зашипела, отходя в сторону.

На пороге он обернулся. Глаза его нашли мои, и в этих глазах, стоял привычный холодный расчёт. Он уходил, потому что оставаться означало гибель, и он выбирал жизнь, и в этом выборе оставлял жену, сына и дело, ради которого десять лет он жёг чужие души. Радулов шагнул за порог, и гермодверь закрылась.

Он сбежал.

Люмьер сложил крылья. Звёздные перья легли вдоль тела, и давление, прижимавшее воздух к полу, ослабло, и я почувствовал, как набирая полный вдох, грудная клетка расправляется.

Ррык повернулся ко мне. Лев сделал три шага, мягких и тяжёлых одновременно, и остановился в метре от операционного стола. Я увидел его гриву вблизи, каждую прядь с тлеющей искрой на конце, и жар от этих искр я чувствовал кожей. Ррык наклонил массивную голову, и от этого наклона по полу прошла тень.

Голос Альдо пришёл изнутри, как приходил голос Айлы, из точки за переносицей, только громче, с гулким обертоном, вибрировавшим в костях черепа.

— Твой отец бежал, Лукумон. Установка остановлена. Эфес просыпается.

Я посмотрел на куницу. Альдо сидел на стойке с инфузоматами, обвив длинным хвостом верхнюю перекладину, и его янтарные глаза были направлены на меня.

— Вы вмешались, — сказал я вслух, и собственный голос после телепатического грома прозвучал глухо. — Вы нарушили собственные правила. Совет Старейшин не вмешивается в дела смертных, это ваш закон, не мой.

Альдо склонил голову набок, и кончик хвоста качнулся.

— Радулов перешагнул черту, — ответил он. — Он тянул Искру из людей, Лукумон. Из живых, чувствующих людей, тысячами, и этого Совет терпеть не мог. Мы пришли за ним. Ты оказался здесь не просто так.

Ника стояла у стены. Она слышала голос Альдо так же, как я, и по тому, как она дёрнула головой на первом слоге, я понял, что телепатический удар по неподготовленному сознанию был для неё болезненным. Она прижала ладонь к виску и смотрела на куницу. Рот у неё был приоткрыт, и дыхание шло неровно, с мелкими паузами между вдохами.

Люмьер заговорил. Голос орла был тяжелее, чем голос Альдо, и от каждого слова у меня вздрагивало что-то в солнечном сплетении.

— Радулов ушёл, но Совет не закончил. Большинство Старейшин требует наказания для твоего фамильяра. Бурундук нарушил Устав, суд над ним идёт, и приговор, объявленный до твоей операции, остаётся в силе.

Фырк. Суд, о существовании которого я старался не думать последние сутки, потому что операция требовала всей головы и оставлять в ней место для страха за бурундука было непозволительной роскошью.

Белые звёзды глаз смотрели на меня, и в их глубине я видел отражение бокса, операционного стола, кардиомонитора с зелёной кривой и маленькой фигуры Ники.

— Ты доказал свою силу здесь, смертный, — произнёс Люмьер, и голос его упал до регистра, на котором слова ощущались грудной клеткой. — Ты вылечил то, что Искра не могла вылечить за десять лет. Ты остановил своего отца без оружия и магии. Совет это видел. Но видеть и принять решение, это разные вещи, и большинство голосов против тебя. Если ты хочешь вернуть своего духа и сохранить свой мир, ты должен доказать свою правоту перед лицом Совета. Лично.

— Где? — спросил я, не думая ни секунды.

Ррык поднял голову. Грива его полыхнула, искры вспыхнули ярче, и лев посмотрел на открытый серебристый разлом в стене, пульсирующий мерным светом. По ту сторону разлома, в его глубине, я различил контуры огромного амфитеатра, каменные ярусы, уходившие вверх, и над ними черноту космоса с голубым полудиском Земли.

— Сейчас, — сказал Люмьер.

Я повернулся к Нике. Она стояла у стены, ладонь прижата к виску, и смотрела на меня, и в ее глазах я увидел страх и понимание того, что удерживать меня бессмысленно.

Я подошёл к ней. Взял её руку. Пальцы у неё были холодными.

— Мне нужно идти, — сказал я.

Ника посмотрела на разлом в стене, на серебряный свет, лунный амфитеатр за ним. Потом на меня.

— Я знаю, — сказала она, и голос её был тихим. — Иди и верни его. Я знаю ты сможешь. Никто кроме тебя на это не способен.

Она имела в виду Фырка. Верила в бурундука, потому что верила мне, и сейчас она отпускала меня на суд древних духов со спокойной решимостью.

Я сжал её пальцы, наклонился и коснулся губами её лба.

— Присмотри за Анной, — сказал я тихо. — Если давление упадёт ниже семидесяти, увеличь норадреналин на десять микрограммов. Если начнётся экстрасистолия, болюс лидокаина, один миллиграмм на кило.

Ника кивнула. Она выпрямилась, убрала руку от виска и посмотрела на меня. Глаза у неё были красными, но сухими.

— Хорошо. Иди, — повторила она.

Я отпустил её руку и повернулся к разлому.