Глава 4

Зелёный свет залил Хранилище.

Он шёл от насечек на браслете, каждая из которых горела отдельно, и вместе они складывались в узор, смысл которого я по-прежнему не понимал, но теперь узор двигался, перетекал по тёмному металлу волнами.

В этом свете я увидел лицо Султана. Зелёные блики ложились на его скулы и на лоб, тяжёлые веки приподнялись и рубин на перстне загорелся кровавым отсветом, смешавшимся с зеленью браслета. Султан Абдул-Хамид Четвёртый, человек, управлявший одной из крупнейших империй мира, стоял передо мной и на его лице было благоговение и ужас, спаянные воедино.

Лучшие артефакторы пытались разбудить этот металл. Лучшие мастера двора прикладывали к нему ладони, вливали Искру. Браслет молчал столетиями, и молчание его стало приговором.

А русский лекарь взял его в руку, и металл ожил.

Холод пополз по венам предплечья, обогнул локтевой сгиб и двинулся выше, к плечу. Я чувствовал его продвижение с точностью. Холод добрался до грудной клетки и замер, прямо над солнечным сплетением, там, где когда-то пульсировала моя Искра, мой Сонар.

И в этот момент я поверил.

Мысль была яркой, обжигающей, и я не смог её остановить. Сонар. Браслет вернёт мне Сонар. Древний артефакт, спавший века, пробудился от моего прикосновения, и холод его ползёт по тем самым каналам, по которым раньше текла Искра, и сейчас он доберётся до источника, и щёлкнет знакомый переключатель в голове, и я снова увижу мир так, как видел его до отравления, изнутри, каждую клетку.

Я закрыл глаза. Осторожно потянулся внутрь, к тому месту за грудиной, где раньше жил Сонар.

За грудиной лежала та же пустота, что и месяц назад, когда я очнулся в палате интенсивной терапии. Пустота, без единой вибрации на частоте Сонара. Браслет не вернул мне магию. Он проигнорировал Искру, потому что Искры больше не существовало, и искать было нечего.

Браслет реагировал на другое.

Я открыл глаза. Зелёное свечение ещё держалось, но уже слабело, и насечки гасли одна за другой. Через несколько секунд осталось только тусклое мерцание в глубине узора, едва различимое при свете ламп.

Кровь. Браслет откликнулся на генотип. На ту самую кровь Лукумонов, о которой говорила Айла и упоминал Демидов на банкете, о которой я сам не знал ничего до тех пор, пока тысячелетние духи не явились на мою свадьбу и не перевернули мою жизнь вверх дном.

Я надел браслет на правое запястье. Тёмный, податливый металл скользнул по коже, лёг поверх лучевой и локтевой костей, и я почувствовал, как он медленно и аккуратно сжимается, с точностью подгоняясь под обхват руки. Браслет сидел плотно, без люфта и давления.

А потом что-то изменилось в голове.

Ощущение было тонким, почти неуловимым. Будто кто-то отключил фоновое гудение, на которое я никогда не обращал внимания, оно было частью меня и которое я принимал за норму.

В голове опустилось невидимое забрало. Мысли стали яснее, контуры предметов в Хранилище обострились, и ровный, спокойный холод обтёк виски и затылок изнутри, как прозрачная ментальная броня.

Ментальная защита. Браслет закрыл мой разум от внешнего воздействия.

Демидов выжигал синапсы агентов Канцелярии одним усилием мысли. Серебряный входил в чужой разум легко. А ментальные способности отца, если верить Совету Старейшин, превосходили всё, с чем сталкивалась Канцелярия за последние полвека.

Браслет не вернул мне Сонар. Но если он делал то, что я сейчас чувствовал, то стоил сотни Сонаров.

Султан смотрел на меня, и в его глазах читался вопрос, который он не задавал вслух. Я церемонно поклонился ему и дождавшись ответного кивка, развернулся и пошёл к выходу из зала.

Ника стояла у открытого сундука и держала в руках ожерелье с крупными сапфирами в обрамлении мелких бриллиантов. Рядом, на бархатной подушке, лежал браслет с рубинами, тот самый, который она отложила раньше, и пара серёг с изумрудами.

Ника подняла голову, увидела меня, увидела тёмный браслет на моём запястье и чуть сощурилась. Она хотела что-то спросить, но передумала и вернулась к шкатулке.

Я сделал шаг к ней, когда на моё правое плечо приземлилось что-то лёгкое, с маленькими острыми коготками, впившимися в ткань пиджака. Вес был крошечным, но я его почувствовал отчётливо, и пиджак чуть натянулся на плечевом шве.

Айла.

Белка-летяга сидела у меня на плече. Голова её была повёрнута в сторону Султана, и большие глаза смотрели на монарха спокойно.

— Я иду с тобой, Лукумон, — прозвучал её голос в моей голове.

Султан это увидел. Он шёл следом за мной, и в тот момент, когда Айла оттолкнулась от витрины и перелетела мне на плечо, он резко остановился.

Фраза, которую он произнёс, была короткой. Два слова на турецком, жёстких, и от них у Айлы прижались уши к голове, но она не пошевелилась. Султан стоял в зелёном полумраке Хранилища, и его лицо потемнело от прилившей крови, скулы выступили резче, и рука медленно сжалась в кулак.

Для него это было предательство. Айла наблюдала за ним и его семьёй много лет, была его связью с миром духов, его тайным советником, единственным существом, которое знало его настоящего. И это существо только что ушло к чужаку, который провёл в Измире четыре дня.

Айла ответила ему. Я слышал эхо её мыслей, обращённых к Султану, и улавливал в них отдельные образы. Совет Старейшин. Воля, стоящая выше воли монархов и выше воли самих духов. Радулов, и паутина, расползающаяся по континентам, и артефакт в этом самом Хранилище, ради которого отец Ильи Разумовского был готов убить племянника Султана. Война, которая уже началась, которую нельзя было выиграть без Лукумона, и которую Айла обязана была вести рядом с ним, потому что так решил Совет, и потому что Фырк, сейчас сидел перед судом Старейшин, и ему нужна была замена.

Султан слушал. Рука его оставалась сжатой, и я видел, как жила на виске вздулась. Гордость требовала одного, разум говорил другое.

Айла замолчала. Султан стоял неподвижно, глядя на белку, сидевшую на моём плече. Я стоял и мне хватало ума не произносить ни слова, потому что в этом разговоре для моих слов не было места.

Прошло несколько секунд. Масляные лампы по периметру зала потрескивали, и тени от колонн покачивались на каменных стенах.

Султан тяжело выдохнул, его плечи опустились, кулак разжался и рука повисла вдоль тела. Он наклонил голову коротким кивком, и в этом кивке была жертва, осознанная и принятая. Потому что есть вещи, которые больше одного человека, даже если этот человек правит империей.

Он произнёс ещё одну фразу, обращённую к Айле, тихую, и в голосе его я услышал принятие, приправленное горечью, и горечь он проглотил, не поморщившись.

Айла на моём плече чуть повернула голову в сторону Султана и прикрыла глаза. Она прощалась.

Ника стояла с ожерельем в руках. Она видела, как я осторожно повёл плечом. Видела, как изменилось лицо Султана, от гнева к смирению, и как он опустил голову, чего, судя по всему, не делал при посторонних никогда. Она не видела Айлу, не слышала телепатического разговора и не понимала, почему воздух в Хранилище стал таким плотным, что давил на уши.

Она медленно, с обреченным сарказмом закатила глаза, который появлялся у неё каждый раз, когда моя жизнь делала очередной поворот в сторону, не предусмотренную здравым смыслом.

— Только не говори мне, что ты опять подобрал какую-то невидимую живность, — прошептала она, наклонившись к моему уху.

Я ответил ей короткой улыбкой.

— Господи, — сказала она одними губами. — Опять.

На моём плече Айла шевельнула хвостом, устраиваясь поудобнее, и серебристый мех мазнул мне по уху. Я поправил воротник пиджака, скрывая жест, и повернулся к Султану.

Пора было уходить.

Лифт поднимался медленно, покачиваясь на пружинах. Ника стояла рядом со мной, левой рукой она придерживала связку украшений, завёрнутых в бархатную салфетку. Правой она держала меня за локоть.

Султан стоял впереди и молчал. Спина его была прямой, подбородок параллелен полу, и ничто в его осанке не выдавало того, что десять минут назад он склонил голову перед серебристой белкой, уходившей от него к чужаку. Монархи умеют прятать потери.

На моём плече Айла сидела неподвижно, и я ощущал её присутствие как лёгкое, постоянное давление на ткань пиджака и едва заметное тепло. Ника косилась на моё правое плечо, пытаясь увидеть то, что видел я, и каждый раз отводила взгляд с раздражением.

Лифт остановился. Султан сдвинул решётку и вышел первым, и мы двинулись за ним в обратном направлении. Ковровые дорожки глушили шаги, канделябры на стенах горели ровно. Ночной дворец выглядел точно так же, как два часа назад, когда мы входили сюда, будто время в этих стенах подчинялось другим законам.

У парадных дверей Султан остановился. Повернулся ко мне, произнёс несколько слов по-турецки и протянул руку. Рукопожатие было крепким, и я почувствовал перстень с рубином, вдавившийся мне в ладонь. Потом он повернулся к Нике, склонил голову и произнёс фразу, в которой я различил слово «хатунь».

Ника ответила таким же спокойным наклоном головы, Султан развернулся и ушёл вглубь дворца. Двое слуг в белых перчатках распахнули перед нами парадные двери, и тёплый ночной воздух хлынул навстречу.

На верхней ступеньке лестницы нас ждал Керим-бей.

Он стоял в том же тёмном мундире, но за последние часы что-то произошло с его лицом. У него проступили морщины, которых я раньше не замечал. Он выглядел старше, чем утром в госпитале, и причиной тому был не недосып, а нечто глубже. Мустафа-бей лечил ещё отца Султана. Мустафа-бей был частью системы, которую Керим-бей считал нерушимой. И эта система предала его Повелителя, пока секретарь стоял рядом и ничего не видел.

Керим-бей глубоко, с наклоном корпуса поклонился, и в этом поклоне звучала искренняя благодарность. Из тех, что не выражаются словами и не оплачиваются деньгами.

— Мастер Разумовский, — произнёс он, выпрямившись. — Я не знаю, какова истинная цель вашего визита в Измир. Но если вам понадобится помощь, ресурсы моих людей в вашем распоряжении.

Он знал. Или догадывался. Умный секретарь, переживший предательство ближайшего сотрудника, не мог не заметить несовпадений. Русский мастер-целитель, приехавший на консилиум, к которому его никто не приглашал. Молодожёны в медовом месяце, которых среди ночи увозят во дворец в бронированном лимузине. Слишком много случайностей для человека, обученного не верить в них.

— Благодарю, Керим-бей, — ответил я. — Но мы путешествуем под охраной.

Керим-бей кивнул. Он понял намёк на людей Канцелярии.

Его правая рука скользнула во внутренний карман мундира и вернулась с визитной карточкой. Плотный картон цвета слоновой кости, с тиснёным золотом полумесяцем в левом верхнем углу и номером мелким шрифтом. Личная линия, напрямую, минуя секретарей и коммутаторы.

— И всё же, — сказал он, протягивая визитку, — возьмите. На Востоке говорят: два щита лучше, чем один. Мы будем присматривать за вами. Ради покоя Повелителя.

Я взял карточку и убрал её в нагрудный карман пиджака. Туда, где она будет лежать рядом с сердцем, и этот жест Керим-бей считал безошибочно, потому что на Востоке место, куда кладут подарок, значит больше слов благодарности.

— Спокойной ночи, Керим-бей, — сказал я.

— Доброго утра, мастер-целитель, — ответил он с едва заметной усмешкой, и я понял, что он прав, потому что на востоке, за холмами, проступала тонкая бледная полоса, отделявшая ночное небо от горизонта. Рассвет был близко.

Мы спустились по парадной лестнице. Лимузин ждал у подножия, и водитель стоял у открытой задней дверцы.

Ника села первой, прижимая к себе бархатный свёрток с украшениями. Я сел рядом. Дверца закрылась с мягким стуком бронированного металла, и кортеж тронулся.

Измирские улицы были пусты. Фонари на набережной ещё горели, но свет их казался тусклым на фоне сереющего неба. Море лежало неподвижное, и на горизонте баркасы рыбаков выходили из порта, силуэты их мачт чернели на фоне светлеющего востока.

Ника молчала всю дорогу. Она откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. По тому, как расслабились мышцы её лица, я понял, что она задремала. Токсикоз, казна Османской империи, дворцовые интриги и невидимые белки на плече мужа исчерпали её ресурс, она задремала.

На моём плече Айла тоже не шевелилась. Я не знал, спят ли духи, но белка-летяга сидела неподвижно, прижав уши к голове и втянув лапки под тело, она напоминала маленький серебристый комок меха, приклеенный к ткани пиджака.

Кортеж остановился у заднего входа отеля. Я разбудил Нику, и она открыла глаза.

— Приехали, — сказал я.

Она кивнула, подобрала свёрток и вышла из машины. Мы поднялись по задней лестнице отеля, прошли по коридору и вошли в номер. Часы на тумбочке показывали десять минут шестого. За распахнутыми ставнями небо над Эгейским морем стало серым, и воздух в комнате был прохладным, напитанным утренней влагой.

Ника скинула туфли. Она потянулась к молнии на спине платья, расстегнула, и тёмно-синий шёлк соскользнул с плеч на пол, образовав вокруг её босых ступней лужу дорогой ткани. Она натянула пижаму, и свёрток с украшениями положила на тумбочку.

Я снял пиджак. Айла перепрыгнула с моего плеча на спинку кресла у окна и села там, сложив перепонки.

Браслет на правом запястье сидел плотно, я провёл по нему пальцами левой руки. Металл был тёплым, и в глубине насечек теплился зеленоватый отблеск, едва различимый при утреннем свете. Ощущение ментального забрала в голове не ослабевало. Ровная защита, обтекавшая сознание изнутри, и в этой защите было что-то от хорошего обезболивающего. Только когда боль уходит, ты осознаёшь, как сильно она давила, только после того, как давление прекратилось.

Я сел на край кровати. Ника уже легла, и ее дыхание замедлялось с каждым выдохом.

— Айла, — позвал я мысленно.

Белка на спинке кресла приоткрыла один глаз, отразивший серый прямоугольник окна.

— Мне нужна конкретика, — продолжил я. — Где мой отец? Что он готовит? Сколько у него людей в Измире?

Айла открыла второй глаз. Выпрямилась на спинке кресла, и кончики ушей повернулись ко мне с тем выражением внимательности, которое я привык видеть у Фырка, когда задавал ему вопрос, на который он не собирался отвечать.

— Я наблюдатель, Лукумон, — прозвучал её голос в голове. — Твой путь знаешь только ты, и только ты можешь по нему пройти. Кровь приведёт тебя к крови.

Знакомый формат. Фырк хотя бы ворчал и ругался, но в конце концов выдавал полезную информацию. Айла говорила так, будто читала инструкцию к древнему ритуалу, написанную задолго до того, как люди изобрели прямые ответы на вопросы.

Раздражение поднялось привычной волной, и я задавил его усилием. Бесполезно злиться на духов за то, что они говорят загадками. Это их природа. Просить у духа конкретного разведывательного доклада с координатами и численностью противника всё равно что просить анестезиолога провести хирургическую операцию: инструментарий не тот, квалификация не та, и претензии неуместны.

А мне нужен был анамнез, симптомы и план лечения.

Духи давали философию и астральные ребусы. Придётся работать с тем, что есть.

— Кровь приведёт к крови, — повторил я мысленно. — Это значит, что он сам выйдет на контакт?

Айла прикрыла глаза. Ответа не последовало, и по тому, как она свернулась в клубок, подобрав хвост под мордочку, я понял, что аудиенция окончена.

Ладно. Вытянуть из неё план Радулова сейчас не выйдет. Значит, продолжаем работать по единственной схеме, которая у нас есть. Свадебное путешествие. Беспечные молодожёны на побережье Эгейского моря, экскурсии, рынки, шёлковые платки. Наживка на крючке, ждущая, пока хищник решит, что безопасно подплыть.

Если селевой поток расчистят, завтра мы поедем в Эфес. Потому что именно туда нас направил Серебряный, и именно там, по его данным, находилась последняя известная точка, откуда выходил на связь Григорий Радулов.

Я лёг рядом с Никой. Она, не просыпаясь, развернулась и прижалась спиной к моей груди, мои руки легли ей на живот, на тёплую ткань пижамы, под которой рос наш ребёнок. Пальцы Ники нашли мои и переплелись.

— Спи, — сказал я тихо, коснувшись губами её макушки. — Если за ночь селевой поток расчистят, завтра поедем в Эфес.

— Угу, — выдохнула она.

Серебристый комок меха в кресле мерно поднимался и опускался. За окном светлело Эгейское море, и первый луч солнца пробил облака на горизонте, ударил в стекло и лёг на пол комнаты тонкой полосой.

Я закрыл глаза. Завтра начинается дорога в Эфес, и с ним начинается настоящая охота. Охота, в которой я был одновременно охотником и дичью, и от того, кем окажусь в финале, зависело больше, чем моя жизнь.

Сон пришёл и накрыл меня целиком.