Глава 3

— Какие именно ухудшения? — я заставил себя говорить спокойно. Мой мозг уже лихорадочно перебирал варианты.

— У него подскочила температура, — ответил Сердюков, глядя на меня с плохо скрываемым злорадством. — Усилилась одышка. Кожные высыпания стали ярче и распространились по всему телу.

Я едва сдержал улыбку. Температура, одышка, усиление сыпи… Да это же не ухудшение! Это же она! Реакция Яриша-Герксгеймера!

Классическая картина, которая возникает при начале лечения некоторых инфекций. Антибиотики начинают массово убивать бактерии. Те, умирая, выделяют в кровь огромное количество токсинов. Организм реагирует на это резким, бурным воспалением.

Это выглядит как ухудшение, но на самом деле это самый лучший признак! Это значит, что мы попали точно в цель. Лекарство работает.

Но сказать об этом Сердюкову я, конечно, не мог. Почему? Потому что это бы ничего не изменило, а только усугубило бы мое положение.

Во-первых, признаться сейчас, что я самовольно начал лечение, — это подписать себе приговор. Он бы тут же отменил мои назначения и доложил Кобрук, и тогда уже никто не стал бы разбираться, прав я или нет.

Во-то вторых, объяснять ему тонкости реакции Яриша-Герксгеймера было бессмысленно. В лучшем случае, он бы списал это на очередную мою «фантазию». В худшем — обвинил бы в попытке выгородить себя, придумывая экзотические оправдания для очевидного ухудшения состояния. Он не хотел слышать теории, он хотел видеть результат в бумажке.

И в-третьих, что самое главное, сейчас мне нужно было не спорить с ним, а выиграть время. Время, чтобы найти неопровержимые доказательства. Мое признание не дало бы мне этого времени. Оно бы его отняло. Поэтому я промолчал. Это был не страх, а холодный тактический расчет.

Я молча развернулся и направился к выходу из реанимации.

— Разумовский, вы куда? — окликнул он меня.

— Подтверждать свой диагноз, — бросил я через плечо, не оборачиваясь.

В коридоре я позволил себе выдохнуть.

— Ну что, двуногий? Признаешь поражение? — тут же съязвил Фырк. — Твой пациент чуть не отъехал от твоего лечения, а этот твой начальник сейчас пойдет жаловаться главврачу!

— Успокойся, паникер, — мысленно ответил я. — Все идет по плану. Это реакция Яриша-Герксгеймера.

— Чего-чего? Какого еще хер-гей-мера? — Фырк явно не ожидал такого поворота. — Это что еще за проклятие?

— Это не проклятие, а подарок, — я быстро шел по коридору. — Это значит, что лекарство работает. Микробы дохнут в промышленных масштабах и отравляют организм своими трупами. Это выглядит страшно, но это доказывает, что я на верном пути.

— Подарок⁈ — Фырк чуть не свалился у меня с плеча от возмущения. — Двуногий, у тебя странные представления о подарках! «Сюрприз, дорогой пациент! Я убиваю в тебе всякую заразу, и теперь ты будешь корчиться в агонии от их предсмертных проклятий! Не благодари!» Ты бы еще бантиком его перевязал! Если это твой метод лечения, то я, пожалуй, лучше буду болеть! По крайней мере, это не так… феерично.

За Шевченко я теперь был спокоен. Да, ему пару дней будет несладко, но он получал нужные антибиотики. А вот выяснить, что же произошло с образцами, было просто необходимо. Кто-то очень не хотел, чтобы я поставил правильный диагноз.

Просто так мне никто не поверит. Мне нужно было найти настоящий образец ткани Шевченко, чтобы доказать подмену. И у меня был только один помощник, способный на такое.

— Фырк, у меня для тебя новое задание, — мысленно скомандовал я. — Это была диверсия. Я уверен, что образец подменили. Настоящий контейнер с тканью Шевченко, скорее всего, выбросили. Мне нужно, чтобы ты его нашел!

— Что⁈ Ты хочешь, чтобы я полез в помойку⁈ — возмутился он.

— Именно. Проверь все мусорные баки и контейнеры для биологических отходов в лаборатории и рядом с ней. Ищи маленький пластиковый контейнер с моими пометками или с запахом формалина и ткани. Это наш единственный шанс!

Фырк на мгновение замолчал. Я почти физически ощущал, как он взвешивает все за и против.

— Знаешь, двуногий… — начал он наконец с трагическими нотками в голосе, достойными великого актера. — В древних фолиантах описаны фамильяры, которые сражались с демонами и спасали королей. Они парили в залах, полных магии, а не в коридорах, где пахнет хлоркой. Но нигде, ни в одной самой захудалой книжонке, не сказано, чтобы благородный дух-помощник занимался… археологией в мусорных баках. Это же… ниже моего астрального достоинства!

Он сделал паузу, явно ожидая моей реакции. Интересно, про какие такие древние фолианты он постоянно говорит, если я, перерыв половину больничной библиотеки, не нашел о существах вроде него ни единой строчки?

— Ты понимаешь, что после этого я не смогу смотреть в глаза другим фамильярам? Они будут летать и обсуждать, как ловили темных сущностей, а я что расскажу? Как героически обнюхивал использованные перчатки? Ты рушишь мою репутацию, двуногий. И за такое не расплачиваются орехами. За такое… за такое ты будешь мне должен одну очень большую услугу. Когда-нибудь. Я тебе напомню. А пока… что ж, искусство требует жертв. Пойду, совершу свой маленький, унизительный подвиг.

Я едва сдержал усмешку, слушая его трагическую тираду.

— Хорошо, Фырк. Договорились, — мысленно ответил я, продолжая идти по коридору. — Подвиг за услугу. Только постарайся не слишком входить в роль страдальца.

Он что-то недовольно пробурчал в ответ, но я уже чувствовал, как он, полный новообретенного чувства собственной важности, отправился исполнять свою «унизительную миссию». А я, тем временем, направлялся в лабораторию. Ждать было нельзя. Нужно было найти хоть какую-то зацепку.

Пока я шел Фырк начал свою не самую приятную миссию. Он материализовался у большого красного бака с надписью «Биологические отходы. Класс Б».

— Фу, какая гадость! — он брезгливо зажал свой крошечный носик.

Он осторожно заглянул внутрь. Гора использованных перчаток, ватные шарики с бурыми пятнами, пустые пробирки и обрывки бинтов.

— Двуногий, я рискую своей драгоценной серебристой шерсткой в этих рассадниках заразы! — мысленно пожаловался он мне.

Он пролетел над баком, потом над вторым, третьим. Его астральное зрение просвечивало каждый предмет, выискивая знакомый контейнер. Запахи здесь стояли такие, что даже нематериальному существу становилось дурно.

А я уже направлялся в лабораторию. Ждать было нельзя. Нужно было найти хоть какую-то зацепку.

Там сидела та же полная женщина в летах с суровым лицом.

— Простите, что снова отвлекаю, — сказал я с максимально вежливым видом. — Я только что говорил с Мастером-целителем Сердюковым. Он просил уточнить кое-что по анализу Шевченко. Не могли бы вы показать мне тот самый контейнер, который пошел в работу? Номер сто двадцать три, если не ошибаюсь.

Я решил сразу идти ва-банк, прикрывшись авторитетом заведующего. Спорить с упоминанием Мастера-целителя она не станет.

И я не ошибся. Она недовольно поджала губы, но молча достала из холодильника небольшой пластиковый контейнер и положила его на стол.

Я взял контейнер в руки.

Стоп. Это не мой почерк.

Я прекрасно помнил, как вчера вечером своей рукой выводил на наклейке фамилию «Шевченко». Я всегда писал печатными, аккуратными буквами. А здесь фамилия была написана размашистой, женской прописью.

— Подождите, — сказал я лаборантке, указывая на крышку. — Я точно помню, что использовал контейнер с синей крышкой. А этот — с зеленой.

Она пожала плечами.

— Мало ли, адепт. Может, перепутали в суматохе. Какие нам приносят, такие и берем в работу.

Но я не мог перепутать. Я не перепутывал такие вещи. Это была не ошибка. Это была физическая подмена всего комплекта. И что-то мне подсказывало, что я даже знаю, кто мог мне так подсуропить. Эта мысль была неприятной, но очень логичной.

Проблема была в том, что у меня не было доказательств. Только мои слова против этой подделки.

И тут я почувствовал ликующий писк в своей голове.

— Двуногий, нашел! — Фырк материализовался у меня на плече, сияя от гордости. — В самом дальнем мусорном баке, под горой какого-то хлама! Твой контейнер! С синей крышкой!

Я положил поддельный контейнер на стол.

— Спасибо, вы мне очень помогли, — сказал я ошарашенной лаборантке и пулей вылетел из лаборатории.

Я бежал по коридору, ориентируясь на панические подсказки Фырка. Мусорный бак у туалета в дальнем крыле.

Когда я завернул за угол, мое сердце ухнуло в пятки.

Пожилая уборщица, тетя Валя, с деловитым видом как раз вытряхивала содержимое этого самого бака в свой огромный черный мешок на колесиках.

— Стой, бабка! Немедленно прекрати это кощунство! — истошно заорал Фырк у меня в голове. — Двуногий, шевели своими двумя ногами! Она же сейчас выбросит нашу единственную улику! Я не для того рисковал своей шерстью, чтобы какая-то женщина со шваброй все испортила!

— Стойте! — крикнул я, подлетая к ней. — Пожалуйста, остановитесь!

Тетя Валя вздрогнула и посмотрела на меня с недоумением.

— Чего тебе, милок?

Я, не говоря ни слова, подскочил к ее мешку и, игнорируя ее удивленные возгласы, начал в нем рыться. Использованные перчатки, бумажные полотенца, обертки от еды…

— Левее! Левее, друг мой! Он застрял под какой-то картонкой! — командовал Фырк.

Наконец мои пальцы нащупали знакомый пластик. Я вытащил его на свет. Вот он. Мой контейнер. С синей крышкой. И с моей наклейкой, на которой печатными буквами было написано «Шевченко С. П.».

Я вернулся в лабораторию, сжимая в руке свою драгоценную находку. Лаборантка смотрела на меня с нескрываемым изумлением.

— Вот, — я положил перед ней настоящий контейнер. — Прошу сделать анализ теперь вот этого образца. Срочно.

Она переводила взгляд с одного контейнера на другой.

— Я… я ничего не понимаю… Что происходит?

— Это вопиющий случай, — сказал я холодно и твердо. — И я обязательно разберусь, что именно здесь произошло. А пока — делайте анализ.

— Но у меня другие пробы… — начала было она.

— Меня это не волнует, — отрезал я. — Вы сделаете этот анализ. Сейчас. И я буду здесь и прослежу за каждым вашим действием.

Она хотела было возразить, но, встретившись с моим взглядом, сникла. В нем не было ни просьбы, ни мольбы. Только приказ. Она молча взяла контейнер и направилась к своему рабочему месту.

Я сел на стул, скрестив руки на груди. Я буду ждать.

Пока я ждал, я достал телефон и с нескольких ракурсов сфотографировал поддельный контейнер и поддельное направление, которые так и остались лежать на столе. Забирать их было нельзя — это официальный анализ, который должен храниться в архиве. Да и не нужно. Пока никто ничего не подозревает, пусть все остается как есть.

— Ну, теперь-то она точно попалась, эта твоя белобрысая ведьма, — прошептал Фырк, усаживаясь на спинку моего стула. — Я почти уверен, что это ее рук дело. У нее такой же мерзкий почерк, как и характер.

— Я тоже так думаю, — мысленно согласился я. — Но догадки к делу не пришьешь.

Через какое-то время, показавшееся мне вечностью, лаборантка закончила свои манипуляции.

— Все, — сказала она устало. — Я все сделала. Окрасил. Теперь нужно смотреть под микроскопом. Результат будет в электронной карте пациента, как обычно.

Я кивнул.

— Спасибо.

Первый раунд был за мной. Теперь оставалось дождаться официального подтверждения. И нанести ответный удар.

* * *

Алина Борисова сидела в ординаторской, кипя от ярости. Она сделала свой ход, подменив анализы, но этого было мало. Просто провала Разумовского было недостаточно. Ей нужен был собственный триумф.

Она сделала вид, что заполняет бумаги, но сама, как хищница, выжидала подходящий момент. Шаповалов был явно не в духе, и это было ей на руку.

Наконец, когда он с шумом отбросил какой-то отчет и устало потер переносицу, она поднялась и подошла к его столу, изобразив на лице максимальную озабоченность.

— Игорь Степанович, простите, что отвлекаю. Можно вас на минуточку?

Он поднял на нее тяжелый, раздраженный взгляд.

— Борисова? Ты что, приклеилась к этому стулу? У тебя же ночное дежурство было. Иди домой, проветрись. Не мельтеши перед глазами.

— Я не могу, Игорь Степанович, — она придала своему голосу дрожащие, сочувствующие нотки. — У меня из головы не выходит ваш пациент. Пациент Шевченко. Я ведь тоже его смотрела, когда вы меня в «первичку» отправляли…

Шаповалов нахмурился, и в его глазах появился интерес.

— И что с ним?

— Я заглянула в его карту сейчас. Там ведь все очень плохо. Состояние ухудшается с каждым часом. Мне так жаль… и вас, и пациента, — она говорила искренне, как ей казалось.

Лицо Шаповалова помрачнело еще сильнее. Он не любил, когда ему напоминали о его провалах, а случай Шевченко, переданный его протеже, был именно таким.

— Я знаю, — коротко бросил он. — Как раз иду на экстренный консилиум в неврологию. Сердюков уже паникует.

Бинго! Алина поняла, что попала в яблочко. Надежды, которые он возлагал на Разумовского, не оправдались. Почва была подготовлена.

— Вот именно поэтому я и здесь, — она понизила голос, делая его доверительным. — Я всю ночь не спала, думала, перечитывала учебники… Мне кажется, Разумовский… он, конечно, талантливый, но он зациклился на своих инфекционных теориях. А мы все слишком рано отказались от аутоиммунной гипотезы.

Шаповалов скептически хмыкнул.

— Борисова, анализы были чистыми. Ты это забыла?

— Я не забыла! — она подалась вперед, и в ее глазах горел фанатичный огонь. — Но что, если мы искали не те маркеры? Что, если это не классический дерматомиозит, а более редкая форма, например, криоглобулинемический васкулит? Он идеально вписывается в картину!

Она видела, как в глазах Шаповалова промелькнул интерес. Это была узкоспециализированная тема, и он оценил глубину ее подготовки.

— Подумайте сами! — продолжила Алина, чувствуя, что нашла слабое место в их рассуждениях. — Криоглобулины — это особые белки, которые выпадают в осадок на холоде. Они могут не определяться стандартными тестами на антитела, для них нужна специальная методика забора крови в теплую пробирку! А кто у нас об этом подумал? Никто! Этот васкулит поражает кожу, нервы и внутренние органы, вызывая именно те симптомы, что мы видим. А последний криз с шоком — это классическое проявление массивного выброса этих самых криоглобулинов!

Ее теория была блестящим ходом. Она не отрицала предыдущие результаты анализов, а элегантно обходила их, предлагая новое, более глубокое объяснение. Она не спорила с фактами, она их по-новому интерпретировала.

Шаповалов молча смотрел на нее.

— А что, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучало нечто похожее на азарт. — А пойдем. Послушаем, что ты скажешь Сердюкову. Криоглобулинемический васкулит… Черт побери, Борисова, а ведь это может быть оно.

Через двадцать минут в небольшом кабинете заведующего неврологией Алина чувствовала себя генералом перед решающей битвой. Она знала, что ее теория безупречна. Она звучала логично, научно и, что самое главное, возвращала растерянным Мастерам-целителям почву под ногами.

— Коллеги, — начала она свое выступление, чувствуя на себе взгляды Сердюкова, Шаповалова и еще пары мэтров, — я прошу прощения за свою настойчивость, но я уверена, что мы упускаем главное. Давайте отбросим редкие инфекции и вернемся к основам. Системный васкулит…

Она говорила блестяще. Ее слова были как точные удары скальпеля, отсекающие все лишнее и обнажающие суть проблемы.

Когда она закончила, в кабинете повисла тишина. Шаповалов посмотрел на Сердюкова.

— Твой пациент, Аркадий Львович. Тебе и решать. Но, по-моему, звучит убедительно. Гораздо убедительнее, чем другие теории.

Сердюков не ответил сразу

Он сидел, сцепив пальцы, и смотрел в одну точку. С одной стороны, теория Борисовой имела смысл.

Но с другой стороны, он еще слишком хорошо помнил горящие уверенностью глаза адепта Разумовского. Его теория про аквариум и редкую микобактерию тоже была блестящей и все объясняла.

И она с треском провалилась, ударившись о стену лабораторных анализов. Где гарантия, что и эта, не менее красивая, теория Борисовой не окажется таким же пшиком?

А лечение васкулита — это агрессивная иммуносупрессия, которая сама по себе может убить ослабленного пациента.

Но что им оставалось? Смотреть, как Шевченко угасает?

Он поднял свой уставший взгляд.

— Назначать лечение на основании одной лишь гипотезы… это рискованно.

— А не делать ничего — это не риск? — резонно возразил Шаповалов. — Это гарантированный летальный исход.

Сердюков тяжело вздохнул. Шаповалов был прав. Это был отчаянный шаг. Прыжок в темноту. Но это был единственный шаг, который они могли сделать.

— Начинайте лечение по протоколу системного васкулита, — наконец произнес он, и в его голосе не было ни капли энтузиазма, только глухая усталость. — Терять нам уже нечего.

Алина Борисова едва сдерживала торжествующую улыбку. Она победила.

Она не просто унизила Разумовского. Она сделала это на его же поле — в диагностике. И сделала это блестяще. По крайней мере, так ей казалось.

Она не поняла, что Сердюков согласился не потому, что поверил в ее гениальность, а потому, что у него просто не осталось других вариантов.

* * *

Я шел в ординаторскую с чувством выполненного долга. Первый этап был пройден. Настоящий образец был в лаборатории, и теперь оставалось только дождаться официального заключения, которое подтвердит мою правоту.

В ординаторской находился только Семен. Он сидел за столом и с тревогой смотрел на дверь. Увидев меня, он тут же вскочил.

— Илья! — его голос был взволнованным. — Тут такое произошло!

— Спокойно, Семен. Рассказывай, — я сел за свой стол.

— Борисова! — выпалил он. — Она только что была здесь! Она подошла к Шаповалову, они о чем-то долго говорили, а потом… потом он забрал ее на какой-то консилиум в неврологию! Я слышал, как она убеждала его, что у пациента Шевченко какой-то там… васкулит!

Я нахмурился.

Васкулит? Хитро. Очень хитро. Борисова была не просто злобной стервой, она была еще и умной стервой. Она нашла единственную лазейку, которая позволяла обойти все наши предыдущие отрицательные анализы. Блестящий ход. Вот только абсолютно неверный.

— Она убедила его, Илья! — Семен был в панике. — Он ей поверил! Сказал, что ее теория звучит убедительно!

Я молча повернулся к компьютеру. Руки сами забегали по клавиатуре.

— Фырк, срочно в реанимацию, к Шевченко! — мысленно скомандовал я. — Узнай, не начали ли они ему капать какую-нибудь дрянь! Если Борисова убедила их в васкулите, они сейчас начнут лечение. И это его убьет!

— Уже лечу, двуногий! — раздался в голове деловитый голос Фырка.

Я вошел в электронную историю болезни Шевченко. Сердце ухнуло в пятки.

— Илья, скажи мне, что ты уже поставил диагноз! — голос Семена дрожал. — Скажи, что ты их опередил!

Я смотрел на экран. В графе «клинический диагноз» красовалась запись, сделанная рукой Сердюкова всего десять минут назад: «Системный криоглобулинемический васкулит». А ниже, в назначениях, уже стояли протоколы лечения. Цитостатики. Мощнейшие препараты, убивающие иммунную систему.

Если их введут Шевченко, чей организм и так отравлен токсинами, это будет концом. Его ослабленный иммунитет просто не справится, и он умрет не от своей болезни, а от лечения. От нашего лечения.

— Поставил, — тихо сказал я, не отрывая взгляда от экрана. — И уже начал лечение. Настоящее.

Я повернулся к Семену. В его глазах был страх и надежда.

— А то лечение, которое назначила Борисова… оно его убьет.