Глава 21

Он протянул руку к тумбочке и взял оттуда книжку с кроссвордами и карандаш.

— Скажите, как правильно отказ писать? В свободной форме, или у вас тут бланки специальные есть?

— Михаил Вячеславович. Вы же понимаете, что без операции — это конец? Вопрос нескольких дней. Максимум — недели.

— Плевать, — он отвернулся к окну, не глядя на меня. Карандаш в его руки дрожал. — Все равно помру. Если не от язвы на столе, так от кровотечения в палате. Какая разница?

— Разница огромная, — я наклонился вперед. — При операции у вас есть почти стопроцентный шанс выжить и забыть об этой проблеме навсегда. Без нее — у вас нет ни одного шанса.

Кулагин горько усмехнулся.

— Шанс? Лекарь, вы знаете, сколько я видел на своем веку этих ваших «шансов»? У моего младшего брата тоже был шанс. Девяносто девять процентов успеха, так нам говорили. Простая операция, говорили. Обычный аппендицит. А он так и не проснулся после наркоза.

Вот оно в чем дело. Дело не во внуке, а в его страхе. Если дать ему повод зацепиться за что-нибудь, то он сбежит из больницы и уже сюда не вернется. Точнее вернется, но уже в другое отделение. Холодное такое.

— Да в морг он заедет! — как всегда был прямолинеен Фырк.

— Ты как всегда прав, мой пушистый друг, — сказал я мысленно.

Я откинулся на спинку стула, понимая, что простыми уговорами тут не поможешь. Нужно было дать ему выговориться.

— Когда это было? — спросил я.

— Пятнадцать лет назад, — его голос стал глухим. — Мне было двадцать три, ему — девятнадцать. Вся жизнь впереди. Только-только поступил в университет, с девушкой хорошей встречался… А потом — бац, и нет человека. «Редкое осложнение», так нам сказали. «Непредвиденная реакция на анестезию». А знаете, что самое страшное в этой истории, лекарь?

Я молча ждал.

— Это я привез его тогда в больницу. Это я настоял на немедленной операции. Он до последнего упирался, говорил, что не так уж сильно и болит, хотел до утра подождать. А я… я — хороший старший брат — испугался. Заставил его. Подписал все бумаги. И вот результат.

— Какой же упрямый дурак! — прозвучал у меня в голове возмущенный голос Фырка. — Пятнадцать лет себя грызет из-за того, в чем абсолютно не был виноват! Двуногие, вы такие нелогичные!

Я мысленно согласился с фамильяром, но вслух сказал другое:

— Михаил Вячеславович, вы тогда спасали жизнь своего брата. И вы сделали все абсолютно правильно. Аппендицит мог разорваться в любой момент. Промедление могло убить его.

— Могло. А поспешность — убила, — он покачал головой. — И теперь я сам должен лечь под нож? Нет уж. Спасибо. Лучше уж тихо, в своей постели.

Я смотрел на него. Страх и чувство вины въелись в него так глубоко, что никакие логические доводы до него уже не достучатся. Нужно было действовать иначе. Бить в самое сердце.

— А о внуке вы подумали? — тихо спросил я.

Кулагин вздрогнул.

— А что с ним?

— Он будет расти без деда. Вы сможете подержать его на руках сейчас, а что потом?

— Не смейте! — он резко повернулся ко мне, и в его глазах блеснула ярость. — Вы думаете, я не думаю об этом⁈ Думаете, мне легко⁈ Но какой будет толк, если я умру на столе, как мой брат⁈ Они потеряют меня в любом случае!

— А если не умрете?

Я протянул руку и легко коснулся его плеча. Одновременно я пустил по руке тонкую, почти неощутимую струйку своей «Искры». Не лечебную. Успокаивающую. Такую, что мягко снимает панические атаки и проясняет мысли.

Кулагин слегка расслабился. Стена агрессии, которую он выстроил вокруг себя, дала трещину.

— Послушайте меня, — я говорил спокойно, размеренно. — Я не буду вам врать. Любая операция — это риск. Статистику про «один процент» я вам приводить не буду, потому что когда речь идет о твоей жизни, статистика не имеет значения. Но я могу вам пообещать другое.

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Оперировать вас будет лично Мастер-целитель Игорь Степанович Шаповалов. Это один из лучших хирургов во всей области, с колоссальным опытом именно на таких операциях. Вы будете в самых надежных руках, какие только можно найти.

А я прослежу, чтобы все прошло идеально. Потому что эта операция — моя первая в этом статусе. И я не позволю, чтобы что-то пошло не так. Это мой личный интерес.

— Я лично проконтролирую каждую мелочь, — продолжил я вслух. — Каждый ваш анализ до и после. Каждую нитку, каждый шов. Я буду рядом с вами от начала и до конца.

Кулагин долго молчал, глядя то на меня, то на разорванный бланк отказа в своих руках.

— Лекарь… а что, если я все-таки… умру?

— Не умрете, — твердо сказал я. Так, будто это был не прогноз, а неоспоримый факт. — Потому что у вашего внука должен быть дед. А у вашей дочери — отец. И я сделаю все, чтобы так и было.

Он медленно, очень медленно, скомкал бланк, а затем разорвал его на мелкие кусочки.

— Хорошо. Я… я согласен. Но если что…

— Ничего не будет, — я поднялся. — Операция завтра утром. А сегодня мы проведем полную подготовку. И, Михаил Вячеславович? Ваш брат, я уверен, гордился бы вами сегодня. Вы принимаете очень мужественное решение.

Я вышел из палаты Кулагина, чувствуя себя так, будто провел не короткий разговор, а сложную психологическую операцию. Убедить человека, травмированного прошлым, снова довериться лекарям — задача порой посложнее, чем удалить аппендицит. Но, кажется, у меня получилось.

Теперь нужно было сделать все, чтобы это доверие оправдать. Я мысленно начал прокручивать в голове план на остаток дня. Нужно было подготовиться самому.

Не успел я сделать и пары шагов, как из-за угла почти вылетел Семен Величко. Он явно разыскивал меня, и на его лице была написана решимость, смешанная с его обычной неуверенностью.

— Илья! Наконец-то я тебя нашел! Посмотришь, пожалуйста, анализы по Веревкину? Тому новому, с болями в животе. Они только что пришли из лаборатории.

Он протянул мне планшет. Я открыл файл и пробежал глазами по цифрам. Так, что у нас тут… Биохимия — почти норма, печеночные ферменты слегка повышены, но не критично. А вот уровень амилазы в крови… в четыре раза выше нормы. И липаза тоже.

Я удовлетворенно кивнул. Картина была ясна.

— Отлично, Семен, — я вернул ему планшет. — Как видишь, твоя первоначальная теория подтвердилась. Это не гастрит и не язва. Это хронический панкреатит в стадии обострения. Поэтому у него и были такие непонятные боли, которые не снимались обычными спазмолитиками. Ты отлично справился, что проконтролировал все анализы.

Величко буквально расцвел от похвалы.

— Правда? Спасибо! А я так переживал! А что теперь с ним делать?

— Ничего сложного. Голод, холод и покой, — я усмехнулся. — Назначай ему строгую диету, ферменты и обезболивающие. Через пару дней будет как новенький. Можешь готовить к выписке.

Величко активно закивал и собирался было уже идти, но я его остановил.

— А теперь, раз уж ты так вовремя подвернулся, у меня к тебе будет еще одно ответственное поручение, — я достал свой блокнот и начал быстро писать. — Слушай внимательно. Пациент Кулагин, третья палата, плановая операция завтра утром. Мне нужны его анализы, и срочно. Вот список: развернутая биохимия с акцентом на показатели печени, почек и электролиты. Полная коагулограмма, включая МНО, АЧТВ и фибриноген. И обязательно — группа крови и резус-фактор. Даже если они есть в истории, все перепроверить. Все должно быть готово к вечеру и лежать у меня на столе. Справишься?

Он старательно кивал, быстро конспектируя в свой планшет.

— Справлюсь! А… а можно я буду присутствовать на операции? Мне бы хотелось посмотреть, как у такого сложного пациента будет все проходить…

— Не можно, а нужно, — я похлопал его по плечу. — Наблюдай, учись. Тебе это будет полезно в будущем. Но сначала спроси у Шаповалова. Вдруг он против. И, Семен? Лично проследи, чтобы лаборанты не халтурили. Это очень важно.

— Есть! — он чуть ли не отдал мне честь и, сияя, умчался выполнять поручение.

— Вот это энтузиазм! — хихикнул у меня в голове Фырк. — Прямо комсомолец на стройке пятилетки! Ты его так натаскаешь, что он в Мастера-целители раньше тебя выбьется!

— А ты откуда про комсомол знаешь? — мысленно усмехнулся я. Но ответа, разумеется, не последовало. — Пусть учится, Толк из него действительно может выйти. Главное — побороть неуверенность.

— Кстати, о толковых специалистах, — Фырк вдруг стал серьезным. — Для завтрашней операции тебе понадобится анестезиолог. И я бы на твоем месте заранее поинтересовался, кто будет в бригаде.

— Я так и собирался. Только сначала дождемся распределения. Что за паника?

— Ну смотри, — фамильяр пожал своими невидимыми плечами. — Просто если это будет старый пень Кондратьев, то ты с ним намучаешься. Он работает по методам прошлого века, анестезию подбирает на глазок, и привык чуть что, поливать пациентов «Искрой», как из ведра. Очень рискованный тип.

Я направился к сестринскому посту, чтобы официально внести в журнал назначения для Кулагина. За стойкой, уткнувшись в какие-то бумаги, сидела Кристина. Выглядела она, прямо скажем, неважно — бледная, похудевшая, с темными кругами под глазами. Эта двойная игра явно выматывала ее.

— Привет, Кристина.

Она вздрогнула, как от удара, и медленно подняла на меня свои огромные, испуганные глаза.

— Привет, Илья.

Мы оба старательно делали вид, что между нами не было того напряженного разговора в кафе. Что я не знаю о преступных схемах ее дяди. Что она не дрожит от животного страха при каждой нашей встрече. Мы играли в коллег.

— Вот же актриса погорелого театра! — возмущенно прошипел у меня в голове Фырк. — Глазки строит, улыбается, будто ничего и не было! Шельма! А сама, небось, думает, как бы тебе яду в кофе подсыпать!

— Она боится, — мысленно одернул я его. — Это нормально. Не мешай.

— Мне нужно подготовить пациента Кулагина к завтрашней операции, — сказал я вслух ровным, профессиональным тоном. — Стандартная подготовка операционного поля сегодня вечером.

— Конечно, я все сделаю, — она сделала пометку в журнале. — Кстати… поздравляю с получением ранга Подмастерья. Я слышала, ты блестяще сдал экзамены во Владимире.

— Спасибо, — я позволил себе легкую улыбку. — Можно сказать, повезло с экзаменационным рейсом.

— Это не везение, — она попыталась улыбнуться в ответ, но вышло как-то криво и натянуто. — Это талант.

Неловкая пауза затягивалась. Нужно было переходить к делу.

— Кристина, мне нужно знать, кто завтра будет анестезиологом на операции у Кулагина. Можешь посмотреть в системе?

— Да, сейчас, — она с облегчением повернулась к компьютеру, и ее пальцы забегали по клавиатуре. — Так… операция Кулагина, резекция желудка, завтра в восемь ноль-ноль… Анестезиолог… да, уже назначен. Сейчас я тебе запишу.

Она взяла небольшой листок бумаги для заметок и аккуратно вывела на нем имя и фамилию. Затем, оторвав, протянула его мне. В момент, когда я забирал бумажку, наши пальцы на мгновение соприкоснулись. Ее рука была ледяной, как у покойника.

— Спасибо. Хорошего тебе дня, Кристина.

— И тебе, — пробормотала она, снова уткнувшись в свои журналы.

Я отошел за угол коридора, чтобы нас не было видно, и развернул листок. Сверху, ее аккуратным каллиграфическим почерком, было выведено: «Воронов Артем Николаевич». А ниже, мелкими, почти неразборчивыми буквами, была сделана приписка: «С дядей пока никак. Прости. Я стараюсь».

Я усмехнулся и, сложив бумажку, убрал ее в карман.

— ХА! Я ЖЕ ГОВОРИЛ! — торжествующе завопил у меня в голове Фырк. — АРТЕМ ВОРОНОВ! ТЕМА! Это именно тот парень, о котором я тебе говорил! Вселенная на нашей стороне, двуногий! С ним ты сработаешься идеально!

— И чем же он так хорош, позволь спросить?

— Молодой, но башковитый! — с энтузиазмом вещал Фырк. — Не из тех старых пней, кто тупо льет препараты по протоколу и чуть что — заливает пациента «Искрой». Этот — думает. Анализирует. И, самое главное, он не боится нового. Он тебя поймет.

Что ж, посмотрим. По крайней мере, один адекватный человек в операционной бригаде, кроме меня и Шаповалова, — это уже неплохая новость. На моей первой официальной в этой жизни операции должно пройти все без сучка, без задоринки. И я подготовлюсь к этому максимально!

* * *

Кабинет Магистра третьего класса Аркадия Платоновича Журавлева больше напоминал музей, чем рабочее помещение. Тяжелые дубовые панели на стенах потемнели от времени, со строгих портретов предшественников в массивных золоченых рамах взирали суровые, не одобряющие суеты лица, а огромный стол из красного дерева, заваленный стопками бумаг, казалось, занимал половину всего пространства. Все здесь говорило о власти, традициях и незыблемости гильдейского порядка.

За столом, кроме самого Журавлева, расположились трое: Павел Андреевич Демидов, его заместитель по учебной части, Леопольд Константинович Величко, который теперь был не просителем, а полноправным участником совещания, и еще один пожилой гильдеец, Харитон Ростиславович Шубин

— Продолжим, господа, — Журавлев откинулся в своем массивном, скрипучем кресле, сцепив пальцы на животе. — Давайте перейдем к вопросу о кадрах. Леопольд Константинович, вы, кажется, хотели что-то сказать?

Величко прочистил горло.

— Да, Аркадий Платонович. Хотел бы вернуться к кандидатуре подмастерья Разумовского из Мурома. В прошлый раз нам не удалось детально обсудить его перспективы из-за… известных обстоятельств.

— А что тут обсуждать? — проворчал Харитон Ростиславович. — Выскочка. Классический. Нарушитель субординации. Я читал рапорт Демидова о его поведении на экзамене.

— «Выскочка», который, между прочим, на следующий же день поставил точный и окончательный диагноз барону Ульриху фон Штальбергу, — спокойно парировал Величко. — Вы вообще слышали подробности? Это была поразительная, блестящая диагностика! Редчайшее эндокринное заболевание, которое лучшие лекари Владимира не смогли определить в условиях элитной частной клиники!

— А нечего нашим аристократам по частным клиникам лечиться! — фыркнул старик. — В городские больницы пускай ходят, деньги Гильдии приносят, а не каким-то там сомнительным коммерсантам!

— Коллега, — Журавлев с укоризной покачал головой. — У всех лекарей, получивших лицензию Гильдии, одинаковое образование. Не стоит делить нашу медицину на «правильную» и «неправильную».

— Кроме того, — в разговор вмешался Демидов, — есть еще пара обстоятельств. После истории с Волосенковой, магистр Алексей Воронцов очень заинтересовался личностью Разумовского. Он прямо сказал, что хочет с ним встретиться, как только появится возможность.

Все за столом напряглись. Имя магистра Воронцова было не из тех, что упоминают между делом. Он был серьезной фигурой.

— И второе, — продолжил Демидов. — Барон фон Штальберг требует, чтобы операцию ему проводил именно Разумовский. И никто другой.

— Оперировал⁈ — искренне удивился Величко. — Но он же… он же только-только получил ранг Подмастерья!

— Вот именно, — Журавлев задумчиво постучал пальцами по полированной поверхности стола. — Вот именно. — Он обвел всех тяжелым взглядом. — Господа, я думаю, всем очевидно, что этот молодой человек становится слишком заметной фигурой в провинциальном Муроме. Нужно к нему присмотреться получше.

Он повернулся к Величко.

— Леопольд Константинович. Организуйте его вызов. Официальный повод — плановая операция барона фон Штальберга и последующая встреча с магистром Воронцовым. Ясно?

— Слушаюсь, Аркадий Платонович.