Глава 20
Мы с Шаповаловым вышли из ординаторской в гулкий коридор. Утреннее солнце заливало выцветший линолеум и казенные больничные стены теплым светом, создавая обманчивое, совершенно неуместное ощущение спокойствия.
— Так, на сегодня у нас три плановых, — Шаповалов листал расписание на своем планшете, на ходу отдавая распоряжения. — Желчный пузырь у Попова, паховая грыжа у меня и аппендицит у Зубова. Разумовский, ты сегодня идешь со мной на грыжу.
Паховая грыжа.
Азбука хирургии, первая операция, которую доверяют интернам. После диагностической акробатики со спасением Муромцева и высоковольтной операции у барона фон Штальберга это было все равно что попросить шеф-повара после победы в мировом конкурсе пойти чистить картошку.
Хотя… работа есть работа. И оттачивать базовые навыки никогда не бывает лишним.
— Игорь Степанович! Илья!
К нам быстрым, пружинистым шагом приближался Артем, и на его лице играла довольная, широкая улыбка.
— Отличные новости! Только что от Кобрук! Она разрешила Илье ассистировать на ревизии со спайками!
Шаповалов нахмурился, его хорошее настроение мгновенно улетучилось.
— Это еще с какой стати? Я не в курсе был. Когда она успела принять такое решение?
— Буквально недавно, — Артем сиял, не замечая его недовольства. — Я ей объяснил, что немного переживаю за эту операцию, — быстро затараторил Артем, — сказал, что Некрасов хирург старой школы, а пациент сложный, и что для подстраховки было бы идеально, если бы рядом был специалист с таким нестандартным мышлением, как у Ильи. В общем, надавил на безопасность пациента. Сработало!
При упоминании фамилии «Некрасов» лицо Шаповалова заметно смягчилось. Раздражение уступило место чему-то похожему на облегчение.
— А, у Владимира Семеновича? Ну, тогда это другое дело. Наверное, оно и к лучшему. Лучше пусть ты ему ассистируешь, чем кто-то. другой… Старик терпеть не может… э-эм… никого…
Интересная реакция.
— Склочный! Определенно склочный! — тут же отозвался у меня в голове Фырк, который, видимо, проснулся от запаха интриги. — Я его помню еще с тех времен, когда он молодым адептом был. Уже тогда был тот еще фрукт! Вечно всем недовольный, язвительный и уверенный, что только он один знает, как правильно лечить!
— А Анна Витальевна здесь, да? — раздался за нашими спинами нарочито громкий, идеально поставленный голос.
Мы обернулись.
В трех шагах, прислонившись к стене, стоял Виктор Крылов. Он явно не просто проходил мимо. Он стоял за углом. Подслушивал.
Видимо ждал удобного момента, чтобы нанести свой удар. На его холеном лице было написано самое невинное выражение, но внимательные глаза внимательно следили за нашей реакцией.
— Да, а что? — искренне удивился Артем.
— Отлично! Как раз хотел с ней переговорить! — Крылов картинно оттолкнулся от стены и демонстративно развернулся в сторону административного крыла. — А то меня тут, кажется, не совсем правильно поняли. Нужно с госпожой главврачом лично обсудить вопрос распределения моих профессиональных обязанностей. Думаю, она найдет мне более подходящее применение.
Шаповалов побагровел. Это был не просто донос. Это была публичная пощечина.
— Иди-иди, стукачок! — проворчал он вслед удаляющемуся Крылову. — Еще командовать он тут будет в моем отделении!
Это не просто жалоба. Это демонстрация силы.
Он показывает Шаповалову и мне, что у него есть прямой доступ к верховной власти, в обход заведующего. Классический ход для подрыва авторитета руководителя. Когда Крылов скрылся за поворотом, Шаповалов с силой сплюнул прямо на безупречно чистый больничный пол.
— Терпеть не могу таких. Сидел бы в своем Владимире, так нет же — приперся следить!
— О, драма! — радостно прокомментировал у меня в голове Фырк. — Шпионские страсти! Интриги! Заговоры! Прямо как в сериале, который медсестры в ночной ординаторской смотрят! Сейчас начнется самое интересное!
— Ладно, пойдем готовиться, — махнул рукой Артем, прерывая неприятный разговор. — Операция у Некрасова через полчаса начинается.
* * *
Славик Муравьев практически бежал по больничному коридору, прижимая к груди толстую, потрепанную папку с историей болезни, как самое ценное сокровище.
Электронные карты в их больнице ввели всего пару лет назад, и вся старая, самая важная информация — о хронических болезнях, аллергиях, перенесенных операциях — хранилась только здесь, в этих исписанных от руки бумажных талмудах.
Пациентка Вихлева, сорок два года, жалобы на тупые, ноющие боли в правом подребер-ье. Это был не просто случай. Это был его билет. Билет в другую жизнь.
Это был его билет. Билет в другую жизнь.
«Спокойно, Слава, спокойно,» — уговаривал он сам себя, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — «Это твой шанс. Единственный шанс вырваться из этого терапевтического болота, получить уважение, нормальные деньги, перестать слушать упреки жены. Не подведи. Не смей подвести.»
Он добежал до пятьсот седьмой палаты, уже на ходу придумывая вопросы, которые задаст пациентке.
— Слава! Не торопись ты так, загонишь себя!
У палаты его догнал Семен Величко, двигавшийся своей обычной, неторопливой походкой.
— Некогда разговаривать! — отмахнулся Славик, уже листая историю болезни. — Мне нужно первым поставить диагноз!
— Не дури, — Пончик с легким укором покачал головой. — Тут не скорость важна, а точность. Шаповалов ошибок не прощает. Он скорее оценит вдумчивый, пусть и медленный, анализ, чем быструю, но поверхностную догадку.
— Ты… ты будешь соревноваться? — напряженно спросил Славик, видя в нем главного конкурента.
— Не-а, — Пончик лениво зевнул. — Я не хочу играть в эти его игры, я хочу быть просто хорошим лекарем. Но и помогать тоже не буду — честная игра, как сказал шеф. Так что удачи.
Славик с облегчением кивнул. Одним сильным конкурентом меньше. Не теряя больше ни секунды, он шагнул в палату номер пятьсот семь.
Пациентка Вихлева, лежала на кровати, прижимая руку к правому боку. Остальные «конкурсанты» — Борисова, Фролов и Величко вошли следом и рассредоточились по палате, создавая гнетущую атмосферу публичного экзамена.
Славик, чувствуя на себе их взгляды, как десятки невидимых иголок, подошел к кровати, стараясь выглядеть максимально профессионально.
«Так, Слава, соберись, — мысленно командовал он сам себе, доставая из кармана фонендоскоп. — Это твой единственный шанс. Забудь про них. Есть только ты и пациентка. Слушай внимательно, задавай правильные вопросы. Не упусти ни одной детали.»
Пока он, преодолевая внутреннюю дрожь, задавал первые вопросы — «Как давно начались боли? Какой характер? Куда отдает?» — Алина Борисова, как самая пронырливая и наглая из всей троицы, первой подошла к столику у окна и схватила толстую историю болезни.
Славик краем глаза заметил, как она с нарочито деловым видом начала листать страницы. Ему было не до нее. Он был полностью поглощен своим осмотром: пальпация живота, перкуссия, аускультация…
Он слышал лишь тихий, едва уловимый шелест бумаги, но списал его на то, что она просто делает пометки в своем блокноте.
Ему было некогда отвлекаться. Борисова, закончив со своими делами, как ни в чем не бывало, положила историю болезни на место и, смерив Славика коротким, презрительным взглядом, вышла из палаты
За ней, так ничего и не поняв, потянулись Величко и Фролов.
Славик закончил осмотр.
«Так, анамнез собран, — с удовлетворением подумал он. — Картина более-менее ясна. Классический холецистит. Сейчас посмотрю анализы и УЗИ, и все окончательно сложится.»
Он подошел к столу и взял в руки историю болезни.
Выйдя из палаты, Славик прижался к прохладной стене коридора и руками открыл историю болезни. Он пропустил анамнез, биографические данные, сразу перейдя к самому главному — к обследованиям.
Вот оно! Вклеенный в карту лист с заключением УЗИ. Он впился в него глазами. «Желчный пузырь увеличен… стенки утолщены до 7 мм… в просвете множественные гиперэхогенные включения…»
«Есть! — мысленно, почти беззвучно, взвыл он от восторга. — Вот они! Доказательства! Множественные конкременты! Камни! Острый калькулезный холецистит! Я сделал это! У меня на руках все, что нужно!»
Он еще не успел дочитать заключение до конца, как рядом раздался язвительный голос.
— Ну что, терапевт, разгадал наш хирургический ребус?
Он поднял голову. Перед ним, с пластиковой кружкой дымящегося кофе в руке, стояла Алина Борисова. За ее спиной, как тень, маячил Фролов.
— Разгадал, — буркнул Славик, инстинктивно прижимая папку к груди, словно защищая драгоценную добычу.
— Да неужели? — она сделала глоток. — И что же там, по-твоему? Несварение?
— Не твое дело!
— Ой, какие мы гордые! — Борисова сделала шаг ближе, и в этот момент «случайно» споткнулась, качнувшись вперед. — Максим, не толкайся, идиот!
Фролов, стоявший в полуметре от нее, в искреннем недоумении выпучил глаза. Он ее и пальцем не трогал.
Кофе полетел прямо на Славика.
Реакция, выработанная годами работы на скорой, где все происходит мгновенно, спасла его. Он инстинктивно, на долю секунды опережая летящую жидкость, рванул папку в сторону.
Горячий, липкий напиток плеснул ему на халат и на пол, но история болезни осталась абсолютно чистой.
— Ой, какая удача, что не на документы! — разочарованно, но тут же маскируя это под облегчение, выдохнула Борисова.
Ага! Вот он, твой план!
Хотела испортить ключевой документ! Но я оказался быстрее! Я разгадал твою примитивную, топорную уловку! Не вышло! Я тебя сделал!
Славик почувствовал прилив гордости. Он не просто поставил диагноз. Он защитил его. Он переиграл самого опасного конкурента.
— Ничего страшного, Алина, — сказал он с максимально снисходительной улыбкой. — С кем не бывает.
Он с победным видом обошел их и направился в ординаторскую, крепко прижимая к груди спасенные им доказательства.
* * *
Мы с Артемом двинулись по коридору к операционному блоку. Я достал свой планшет и открыл электронную карту пациента, которого нам предстояло вести.
— Олег Петрович Сидоров, тридцать пять лет, — читал я вслух основные данные, вводя в курс дела и себя, и Артема. — Диагноз при поступлении: инородное тело брюшной полости, инкапсулированный осколок.
— Да, интересный случай, — кивнул Артем, заглядывая мне через плечо. — Я утром его карту листал. Интересный случай. Лет десять назад — тяжелое ДТП. Рваная рана живота, зашивали в нашей же больнице. Тогда думали, что просто рану ушили, а оказалось…
— А оказалось, что в рану попал осколок автомобильного стекла, — сказал я, кивая и разглядывая КТ-снимки. — Он не рентгеноконтрастный, поэтому на том старом рентгене его и не увидели. Это не ошибка, это просто технические ограничения того времени.
Я пролистал историю дальше.
Классическая картина. Организм — идеальная машина. Не можешь избавиться от чужеродного объекта — изолируй.
Он инкапсулировал этот кусок стекла, окружил его плотной фиброзной капсулой, как в тюрьму посадил. И десять лет человек жил спокойно, даже не подозревая о бомбе замедленного действия внутри себя.
А теперь, по какой-то причине, эта капсула воспалилась, дала о себе знать.
— План операции стандартный, — продолжил Артем, уверенный в исходе. — Лапароскопия, находим капсулу, аккуратно ее вылущиваем, проверяем кишечник на герметичность, зашиваем. Для такого опытного хирурга, как Некрасов, — раз плюнуть.
Для Некрасова, может, и раз плюнуть, но что-то мне подсказывает, что легкой прогулки сегодня не будет. В хирургии не бывает «простых» случаев. Бывают только недообследованные пациенты и самоуверенные хирурги.
— Твоя паранойя не на пустом месте! — тут же поддержал меня Фырк, который, как всегда все и обо всех знал. — С Некрасовым никогда ничего просто не бывает! Я помню, как он однажды аппендицит удалял — так чуть пол кишечника не отрезал заодно! Еле спасли бедолагу!
В предоперационной нас встретил сам Владимир Семенович Некрасов.
Мужчина лет шестидесяти пяти, высокий, сухой, седой, с прямой, почти военной выправкой. Он стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на нас из-под густых, насупленных бровей.
Взгляд у него был оценивающий, недовольный, как у генерала, инспектирующего нерадивых новобранцев.
— Так, — он окинул нас коротким, рубящим взглядом. — Анестезиолог Воронов, хорошо. А это кто?
Его вопрос, прямой и лишенный всякой вежливости, был адресован Артему, но взгляд был направлен на меня.
— Подмастерье Разумовский, — представился я сам, спокойно выдерживая его тяжелый взгляд. — Буду ассистировать и управлять лапароскопом.
— Подмастерье? — Некрасов скривился так, будто проглотил что-то кислое. — В мое время подмастерьев и близко к операционной не подпускали! Сначала три года учись узлы вязать и швы накладывать на свиных ногах!
Началось. Классический синдром старого хирурга. Все, что было «в его время» — хорошо, все новое — от лукавого.
— Сейчас немного другие времена, Владимир Семенович, — дипломатично заметил Артем, пытаясь сгладить острые углы.
— Вот именно что другие! — Некрасов повысил голос, и в нем зазвенел металл. — Раньше хирургия была искусством! Таинством! Мы руками все делали, на ощупь! Мы пропускали свою «Искру» через кончики пальцев, чувствовали каждый сосуд, каждую спайку, каждую аномалию! А теперь что? Камеры, мониторы, кнопочки! Вы больше не чувствуете пациента, вы смотрите на него через стекляшку, как на картинку! Скоро роботы за вас оперировать будут, а вы будете сидеть и кофе пить!
Он повернулся ко мне, и его глаза впились в меня, как два буравчика.
— Запомни, юноша. Настоящий хирург должен чувствовать ткани. Видеть не глазами, а кончиками пальцев! Вот я за свою жизнь провел больше пяти тысяч операций. И большинство из них — без всяких ваших новомодных примочек!
Искусство? Может быть.
Но с огромным процентом послеоперационных осложнений, о которых он тактично умалчивает. Технологии — это не замена рукам, а их многократное усиление. Но этому старому вояке этого уже не объяснить.
— Ага, и какой процент осложнений и летальности у тебя был, гений⁈ — ехидно прокомментировал у меня в голове Фырк. — Старый пень! Прогресс для него — личное оскорбление!
Фырк был прав. Операция предстояла не из легких.
* * *
Славик вошел в кабинет Шаповалова, чувствуя себя победителем. Он переиграл ее. Он защитил свой диагноз. Теперь оставалось только блестяще его доложить.
— Игорь Степанович, я готов.
— Слушаю, Муравьев.
— На основании жалоб пациентки, данных объективного осмотра и, самое главное, заключения УЗИ, — он с нажимом произнес последние слова, — я ставлю диагноз «Острый калькулезный холецистит».
— Хорошо, Муравьев. Диагноз принят, — Шаповалов кивнул, его лицо оставалось непроницаемым. — Ваша тактика лечения?
— Пациентку необходимо готовить к экстренной лапароскопической холецистэктомии, — уверенно, как по учебнику, отчеканил Славик. — А для предоперационной подготовки — немедленно начать стандартную антибиотикотерапию. Я бы назначил Цефтриаксон, два грамма внутривенно.
Шаповалов медленно поднял на него тяжелый, ничего не выражающий взгляд. В кабинете повисла пауза, такая густая и неприятная, что у Славика засосало под ложечкой.
— Игорь Степанович, позвольте уточнить, — раздался из угла спокойный, ледяной голос Алины Борисовой. — Ординатор Муравьев, видимо, в спешке, не очень внимательно изучил анамнез пациентки.
Славик в недоумении уставился на нее. Какой еще анамнез? Он все прочитал! Там ничего такого не было!
— У пациентки, — продолжила Борисова с убийственным спокойствием, — тяжелая аллергическая реакция на все антибиотики цефалоспоринового ряда в анамнезе.
Шаповалов молча открыл лежавшую перед ним историю болезни. Ту самую, которую Славик так бережно охранял. Он открыл ее на первой странице, где собирается анамнез. Верхний лист, с общими данными, был как будто немного толще обычного.
Шаповалов легко, одним движением ногтя, подцепил уголок и расцепил две страницы, которые были почти незаметно склеены по краям капелькой какого-то клейкого вещества.
Под ним, на основной странице анамнеза, красовалась огромная, жирная, написанная красным фломастером надпись, обведенная в рамку:
«АЛЛЕРГИЯ! ЦЕФАЛОСПОРИНЫ! АНАФИЛАКТИЧЕСКИЙ ШОК В АНАМНЕЗЕ!»
— Куда вы смотрели, Муравьев⁈ — голос Шаповалова был тихим, но от этого еще более страшным.
Славик смотрел на эту надпись и понимал все. Склеенные страницы… Она не вырвала лист. Она его приклеила. А «кофейная атака»… это был просто гениальный отвлекающий маневр. Спектакль, разыгранный для того, чтобы он, спасая главную улику — УЗИ, не заметил подвоха на первой странице. Чтобы он был так уверен в своей победе, что даже не стал перепроверять анамнез…
Он побелел, как полотно.
Шаповалов с ледяным спокойствием закрыл папку.
— Муравьев. Диагноз вы поставили верно. Но из-за вашей… невнимательности… вы бы убили пациента еще до операции. Вы проиграли.