Глава 6

— Во-первых, ты пойдешь к нашему больничному психологу. Завтра же. Это не обсуждается. А во-вторых, на время реабилитации, чтобы тебя не отстранили от работы, попросим Шаповалова, чтобы ты мне везде и во всем помогал. Был закреплен за мной так сказать. Аргументируем это как передачей опыта. Может даже выбьем себе простые операции, будешь ассистировать мне на простых, рутинных — аппендициты, грыжи. Там все четко, понятно, алгоритм известен от и до. Никакой неопределенности. Я буду лично тебя контролировать и учить. А когда придешь в себя — отправишься в самостоятельное плавание. Но ни днем раньше.

Он удивленно, почти с недоверием, посмотрел на меня.

— Ты… ты готов со мной возиться? После всего, что я натворил?

— Ты делал это не со зла, Максим. Ты болен. А больных нужно лечить, а не выгонять с работы.

— Вот это поворот! — восхищенно присвистнул Фырк. — Из карателя в спасители! Двуногий, ты меня не перестаешь удивлять!

Фролов смотрел на меня так, словно я только что вытащил его из глубокой, темной ямы, в которую он уже готов был упасть.

— Спасибо, — прошептал он. — Илья… спасибо. Я… я не подведу.

— Я знаю, — я кивнул. — А теперь пойдем к Игорю Степановичу. Обсудим твой временный перевод под мое начало.

— Подожди, — он остановил меня, когда я уже взялся за ручку двери.

Я обернулся и вопросительно посмотрел на него.

— Илья, но… так же нельзя, — в его голосе снова появились панические нотки. — По уставу Гильдии, Подмастерьев не допускают до самостоятельных операций. Это разрешено только с ранга Целителя третьего класса. Нас же Игорь Степанович на смех поднимет с такой просьбой.

Я мысленно усмехнулся. Вот же буквоед. Конечно, я знаю устав. И совершенно точно, даже лучше него. Но в тактике и психологии переговоров он, похоже, полный ноль.

— Все верно, Максим, — я ободряюще улыбнулся ему. — Но ты разве не знаешь главного правила любых переговоров? Проси больше, чем хочешь получить. Мы попросим его о невозможном — о допуске к операциям. Он, естественно, откажет. А потом, в качестве компромисса, легко согласится на то, что нам на самом деле нужно — на твою временную стажировку в качестве ассистента. Понял?

Фролов несколько секунд переваривал услышанное, а потом на его лице медленно расплылась восхищенная улыбка. Кажется, он начал понимать.

Мы застали Игоря Степановича в ординаторской в прекрасном расположении духа. Он пил кофе и листал какой-то медицинский журнал.

— А, вот и вы, спасители заблудших душ, — хмыкнул он, увидев нас. — Что на этот раз?

— Игорь Степанович, есть разговор, — начал я. — Касательно Максима. Он… он хочет набраться больше практического опыта. Я готов взять его под свое крыло, стать его наставником. И мы подумали, что лучшим местом для этого была бы операционная.

Игорь Степанович отставил чашку и с интересом посмотрел на Фролова.

— Вот как? Сам хочешь, Фролов, или тебя этот… Разумовский… подговорил?

— Сам, Игорь Степанович! — выпалил Фролов, покраснев. — Я… я понимаю, что мне не хватает уверенности. И я бы очень хотел поучиться у вас… и у Ильи. В реальных условиях.

— Учиться — это похвально, — кивнул Шаповалов. — Но что конкретно вы предлагаете?

— Я готов ассистировать на самых простых операциях, — продолжал Фролов. — Подавать инструменты, держать крючки, ушивать… В общем, делать всю черновую работу под присмотром…

— Так, стоп, — Игорь Степанович тут же прервал его, и его хорошее настроение начало улетучиваться. — Какие еще, к черту, операции, Фролов? Ты устав Гильдии читал? Подмастерьев твоего уровня до операционного стола в качестве ассистента подпускают только в исключительных случаях, и то по личному распоряжению Магистра. Так что про «держать крючки» можешь забыть.

Фролов сник.

— Но, — Шаповалов сделал паузу, и в его глазах снова блеснули хитрые огоньки, — никто не мешает тебе набраться ума у нашего гения-самоучки в другом. Разумовский у нас мастер ставить диагнозы, которые никому и в голову не придут. Вот этому и будешь у него учиться.

Он откинулся на спинку стула и окинул нас оценивающим взглядом.

— А вы хитрые, молодые люди. То есть, ты, Разумовский, получаешь себе личного оруженосца, а ты, Фролов, — бесплатного репетитора-практика. И все это под моей крышей. Неплохо придумано.

Игорь Степанович задумался, барабаня пальцами по столу. Затем усмехнулся.

— Значит, так, — он щелкнул пальцами. — Решение принято. К операциям я тебя, Фролов, разумеется, не допущу, ранга не хватает. А вот ставить диагнозы и вести пациентов вместе с Разумовским — сколько угодно. С этой минуты ты прикреплен к нему. Ходишь за ним, как привязванный. Смотришь, слушаешь, запоминаешь. И не дай бог он на тебя хоть раз пожалуется. Ясно?

— Так точно! — выпалил обрадованный Фролов.

— Вот и отлично. А теперь — брысь оба, работать.

Мы вышли из кабинета Игоря Степановича. Фролов выглядел так, словно с его плеч только что сняли тяжеленный, невидимый рюкзак, с которым он ходил последний год. Плечи его расправились, сутулость исчезла, а в глазах, до этого тусклых и испуганных, появился блеск надежды.

— С чего начнем, Илья? — спросил он, едва сдерживая нетерпеливый энтузиазм.

— Для начала, давай найдем и исправим твои старые ошибки, — я достал свой планшет. — Составим полный список всех «потерянных» тобой пациентов за последние месяцы. Попробуем их всех обзвонить и пригласить на повторный, уже нормальный осмотр. Но это — во-вторых. А во-первых, ты сейчас же сходишь в поликлинику и запишешься на прием к нашему штатному психологу. Чем быстрее начнешь терапию, тем лучше будет для всех.

— Понял! — Фролов буквально подпрыгнул на месте. — Я мигом!

Он с таким рвением умчался по коридору, что чуть не сбил с ног медсестру, выходившую из палаты.

— Ого, какой прыткий! — прокомментировал у меня в голове Фырк. — Смотри-ка, прямо как ты в свой первый день! Помнишь, как носился по больнице, пытаясь всем доказать, что ты не верблюд?

Я усмехнулся и направился в ординаторскую, чтобы наконец-то заняться своими прямыми обязанностями. В коридоре я столкнулся с Артемом. Он нес внушительную стопку историй болезни и выглядел уставшим, но, кажется, вполне довольным жизнью.

— О, Илья! Герой вчерашнего дня! — улыбнулся он, увидев меня. — Я как раз тебя искал. Как там наш вчерашний пациент? Кулагин? Я утром заглядывал в реанимацию, он был стабилен.

— Только что от него, — кивнул я. — Идет на поправку. Анализы улучшаются. Думаю, все будет хорошо.

— Отлично, — он с неподдельным облегчением выдохнул. — Я, если честно, всю ночь тот случай прокручивал в голове. До сих пор не верится. — Как ощущения после вчерашнего триумфа? Голова на месте?

— Вполне. Больше не кружится.

— Слушай, а мы ведь вчера так толком и не отметили твой успех, — Артем ловко переложил папки в другую руку. — Ты так быстро сбежал, что я не стал тебя догонять. Может, сегодня вечером наверстаем? Пиво, душевные разговоры о высоком искусстве анестезиологии и хирургии? Так сказать, профессиональный разбор полетов?

— Почему бы и нет, — легко согласился я. После последних безумных дней немного расслабиться точно не помешает. — Только вне работы меньше всего хочется говорить о работе, — улыбнулся я.

— Это как скажешь. Можем обсудить любую другую тему.

— Отлично!

— Тогда после смены, у главного входа?

— Договорились.

Именно в этот момент из-за угла, как метеор, выскочил запыхавшийся Фролов.

— Илья! Я все узнал! Психолог принимает по вторникам и четвергам! Я уже записался на послезавтра! — выпалил он на одном дыхании.

Артем с понимающей усмешкой посмотрел на эту сцену.

— Ладно, не буду вам мешать, коллеги. До вечера, Илья.

— До вечера.

В ординаторской было на удивление тихо. Величко, получив от меня порцию новых заданий, сел усердно записывать их в своем углу, не поднимая головы.

Я открыл на своем планшете доступ к центральному архиву электронной базы данных больницы и развернул экран к Фролову.

— Так, Максим, давай посмотрим, кого из пациентов ты «потерял» за последний месяц. Начнем с самых ранних записей.

Мы только-только начали сверять его график дежурств с записями в системе, как дверь в ординаторскую тихо открылась. На пороге стояла Алина Борисова.

Вид у нее был странный — она стояла, сжимая в руках папку с историей болезни так, что побелели костяшки. На ее лице была привычная маска раздражения, но под ней я отчетливо видел… смущение?

— Илья, — она запнулась, словно слова давались ей с огромным трудом. — У меня тут… сложный случай. Не могу разобраться. Поможешь?

— Ого! — присвистнул у меня в голове Фырк. — Гора пришла к Магомету! Гордячка Борисова просит о помощи у своего заклятого врага? Двуногий, срочно проверь, не идет ли на улице снег из лягушек!

Я отложил планшет.

Любопытно. Очень любопытно. После всего, что между нами было, после всех ее унижений и подстав, она приходит ко мне за помощью?

Мы договорились больше не враждовать, но чтобы она вот так быстро сдалась и сама пришла. Тут что-то не чисто…

А может, ситуация у нее была действительно патовая. Она боялась. Панически боялась снова ошибиться и окончательно похоронить свою карьеру.

— Конечно, — я ответил ровным, профессиональным тоном, не давая ей почувствовать мое настроение. — Что за пациент?

Она с видимым облегчением подошла и протянула мне историю болезни.

— Валентин Свиридов, сорок пять лет. Поступил к нам час назад. Жалобы на сильный шум в ушах, тошноту, спутанность сознания. И еще… — она замялась, — он дышит как-то странно. Очень часто и глубоко.

Я быстро пробежал глазами анамнез. Действительно, очень необычный набор симптомов, не укладывающийся ни в одну из классических картин. Странное дыхание… — эта деталь сразу зацепилась у меня в голове.

— Анализы уже делали?

— Да, конечно. Общий анализ крови, биохимия — все в пределах абсолютной нормы, — в ее голосе звучало отчаяние. — Я сначала думала, может, что-то неврологическое. ОНМК? Но клиники нет. Интоксикация неизвестным веществом? Тоже не похоже. Я… я не знаю, Илья.

Я смотрел на нее и видел перед собой уже не самоуверенную стерву, а напуганного, загнанного в угол специалиста. Тот случай с Шевченко не просто сломал ее профессиональный стержень, он, кажется, полностью парализовал ее клиническое мышление.

Теперь она, видимо, в каждом пациенте со «смазанными» симптомами видела потенциальную ловушку, редчайший синдром, который она снова пропустит, снова опозорится, и на этот раз ее уже никто не спасет.

Или…

Или это очередная игра. Она может намеренно прийти ко мне с этим сложным случаем, чтобы я ошибся. Чтобы потом, когда придет Шаповалов или Кобрук, она могла сказать: «А я что? Я ничего. Я сразу поняла, что случай сложный, и позвала нашего гения-самоучку. Это все его назначения, я тут ни при чем».

Идеальная подстава. Снять с себя всю ответственность и переложить ее на меня.

Оба варианта были одинаково вероятны. Но в любом случае, сейчас передо мной был пациент. А пациент — это главное.

— Пойдем, посмотрим на него, — я встал из-за стола. — Максим, ты идешь с нами. Будешь учиться, как разбирать нетипичные случаи.

Алина изумленно посмотрела сначала на Суслика, потом на меня и явно что-то хотела спросить., но сдержалась.

Пока мы шли по коридору в сторону приемного покоя, я внимательно изучал принесенную Борисовой историю болезни.

Мужчина, сорок пять лет, работает бухгалтером. Не пьет, не курит, хронических заболеваний нет. Жалобы появились сегодня утром, нарастали постепенно.

— А почему ты его сразу к неврологу не отправила? — спросил я у Алины, которая шла рядом. — Спутанность сознания, шум в ушах — это же их профиль.

— Сердюков сегодня на какой-то гильдейской конференции до вечера, — она поморщилась. — А дежурный невролог… — она закатила глаза, — сказал, что сначала нужно исключить острую соматическую патологию, и велел разбираться самой.

Понятно. Классический бюрократический футбол.

Палата встретила нас затхлым воздухом и тихими стонами. Свиридов лежал на кровати, беспокойно ворочаясь. Лицо его было бледным, покрытым липкой испариной. Но первое, что бросилось мне в глаза, было его дыхание.

Вот оно!

Он дышал часто, очень глубоко и шумно. Почти как загнанная лошадь. Это было классическое, как из учебника, дыхание Куссмауля. Симптом редкий и очень яркий. Его ни с чем не спутать.

Инстинктивная попытка организма «выдышать» из себя лишнюю кислоту, которая отравляла кровь. Значит, у него тяжелейший метаболический ацидоз. А вот теперь самый главный вопрос — откуда он взялся?

— Валентин, — я присел на край его кровати и мягко коснулся плеча. — Как вы себя чувствуете?

— Голова… как в тумане… гудит… — он с трудом сфокусировал на мне взгляд. — В ушах звон стоит… и тошнит…

— Вы что-нибудь принимали в последние дни? Какие-нибудь лекарства, может быть?

— Да вроде… ничего такого… — он нахмурился, пытаясь вспомнить. — А, подождите. Вчера голова сильно болела. Я аспирин пил.

Бинго.

— Сколько таблеток вы выпили, Валентин? — как можно спокойнее уточнил я.

— Да кто ж их считал, господин лекарь… — он виновато поморщился. — Голова так трещала, просто раскалывалась. Я одну выпил — не помогает. Через полчаса еще одну — ноль эффекта. Я и решил, что они, наверное, слабые какие-то. Ну и начал их пить почти как конфетки, каждый час по паре штук. Думал, количеством возьму. За день, наверное, вся пластинка и ушла. Может, даже больше…

Борисова за моей спиной тихо ахнула. Фролов, стоявший рядом, лихорадочно записывал каждое слово в свой блокнот.

— Ясно, — я выпрямился и повернулся к Алине. — У твоего пациента, Алина, отравление салицилатами. Классический салицилизм в тяжелой форме.

— Что? — она непонимающе моргнула. — Какое отравление?

— Передозировка обычного аспирина, — пояснил я, глядя, как на ее лице недоумение сменяется шоком от осознания простоты диагноза. — Смотри сама, все сходится, как в учебнике. Шум в ушах — типичный ранний признак, салицилаты напрямую токсичны для слухового нерва. Тошнота и боль в животе — прямое раздражение слизистой желудка. Спутанность сознания — воздействие на центральную нервную систему. А это его шумное, глубокое дыхание — отчаянная попытка организма компенсировать метаболический ацидоз.

— Но… но как? — Борисова все еще не могла поверить. — От простого аспирина?

— В терапевтических дозах он безопасен. Но в таких, как у него, аспирин превращается в клеточный яд. Он разобщает процесс окислительного фосфорилирования в митохондриях. Проще говоря, он не дает клеткам нормально дышать. Они переходят на анаэробный, безкислородный метаболизм, в результате чего в крови накапливается огромное количество молочной кислоты — лактата. Отсюда и ацидоз, и все остальные проблемы.

Я закончил свою короткую лекцию.

Борисова смотрела на меня с каким-то странным выражением, в котором смешались шок, удивление и, конечно, легкое раздражение от того, что она сама не додумалась до такого простого диагноза.

— То есть… все это… из-за обычного аспирина? — пробормотала она.

— Из-за его передозировки, — поправил я. — А теперь, когда мы знаем врага в лицо, пора начинать лечение.

Я повернулся к Фролову, который, все это время стоял рядом.

— Максим, — я повернулся к Фролову, который все еще стоял с открытым ртом. — Записывай. Назначаем внутривенно капельно натрия бикарбонат, восьми- и-четырехпроцентный раствор. Начнем со ста миллилитров, а дальше будем смотреть по состоянию и газовому составу крови.

Фролов, очнувшись, кивнул и тут же побежал в процедурную за медсестрой.

— И возьмите у него кровь на количественное определение салицилатов! — крикнул я ему вслед. — В экстренном режиме!

Борисова, которая немного пришла в себя, повернулась ко мне. На ее лице было задумчивое выражение.

— То есть… — начала она неуверенно, — бикарбонат натрия ты назначаешь не только для коррекции ацидоза, но и для форсированного диуреза? Чтобы… ощелачить мочу?

Я удовлетворительно кивнул.

— Именно.

— В щелочной среде салицилаты будут хуже реабсорбироваться в почечных канальцах и, соответственно, быстрее выводиться из организма, — закончила она уже более уверенно, как будто отвечала на экзамене.

— Совершенно верно, — кивнул я, с легким уважением глядя на нее. — Простая биохимия.

А голова-то у нее все-таки варит. Теорию знает. А вот с практикой, как мы видим, большие проблемы.

В этот момент в палату вернулся Фролов с медсестрой и готовой системой.

Через пятнадцать минут после начала инфузии Свиридову заметно полегчало. Его безумное, шумное дыхание начало выравниваться, становиться реже и тише. Взгляд, до этого блуждающий, начал фокусироваться.

— Вот это да! — не удержалась от восхищенного шепота Борисова. — Как быстро подействовало!

Тем временем в палату, запыхавшись, вбежал Фролов, успевший еще сбегать и за анализами, с распечаткой в руках.

— Анализ на салицилаты для пациента Свиридова! — выпалил он. — Лаборант Стасик, велел передать, что для господина лекаря Разумовского — что угодно, хоть ночью его разбудите!

Я удивленно приподнял бровь. Странно. С чего это Стасик так ко мне проникся? Уже второй раз для меня «все что угодно».

Но больше меня поразило другое. В тот момент, когда Суслик произнес мою фамилию, я увидел, как Алина Борисова бросила на него короткий, но полный такой холодной, убийственной ненависти взгляд, что тот аж попятился.

Что за черт? Что он ей такого сделал? Это не просто неприязнь или раздражение. Это что-то глубоко личное.

— Двуногий, тут что-то очень нечисто! — прошептал у меня в голове Фырк. — Смотри, как она на него зыркнула! Будто он ей не просто соль в сахарницу насыпал, а всю семью вырезал!

— Фырк! Ну что за сравнения? Прекращай!

— Как скажешь, двуногий. Но я же прав.

Я взял у Фролова листок с результатами, отвлекаясь от этой странной, молчаливой сцены. Пробежал глазами по цифрам.

Моргнул.

Прочитал еще раз. Медленнее.

И почувствовал, как по спине пробежал холодок. Уровень салицилатов в сыворотке крови — двадцать миллиграммов на децилитр. Верхняя граница нормы — тридцать. Токсической же считалась концентрация от трехсот и выше.

То есть, формально, его анализы были в пределах абсолютной нормы.

— Ну что там? — Алина, которая, видимо, заметила, как изменилось мое лицо, с нетерпением заглянула мне через плечо.

Она увидела цифры, и ее лицо мгновенно преобразилось. На нем расцвела торжествующая, ядовитая улыбка.

— Что, Разумовский⁈ Ошибочка вышла⁈ — она почти пропела это. — Нет у пациента никакого отравления! А ты⁈ Ты уже льешь ему в вены чистую щелочь! Ты хоть знаешь, что такое ятрогенный метаболический алкалоз, гений⁈ Судороги! Остановка дыхания! Кома! Ты чуть не убил его своим «блестящим» лечением!

Она победно посмотрела на Фролова, который растерянно переводил взгляд с меня на нее, потом на пациента, который, услышав все это, испуганно вжался в подушку.

Я молчал, держа в руках этот дурацкий листок. Что-то здесь было фундаментально неправильно. Клиническая картина — классическая, как из учебника. Реакция на лечение — мгновенная и абсолютно типичная.

Но этот анализ… он перечеркивал все.

— Эй, двуногий! — Фырк, который, кажется, единственный не поддался панике, запрыгнул мне на плечо. — Не слушай эту ведьму! Ты что, не видишь⁈ Пациенту же стало лучше! Прямо на глазах! А это значит, что твой диагноз — правильный, а эта бумажка врет!

Конечно, я был прав. Но как, черт возьми, это доказать? Как такое вообще было возможно? Диагноз — правильный. Лечение — правильное. Значит…

Значит, неправильным был… Анализ!

Но как?..

— Валентин, — я снова повернулся к пациенту, полностью игнорируя торжествующую Борисову. — Скажите мне еще раз, вы абсолютно точно вчера принимали аспирин?

— Да, лекарь, точно! — испуганно закивал он. — Целую пластинку за день уговорил, голова трещала.

— А сегодня утром? Может, хоть одну таблетку?

— Нет, что вы! Утром уже так плохо было, не до таблеток…

Я задумался.

Период полувыведения салицилатов из организма — от двух до тридцати часов, в зависимости от принятой дозы. Если он принял такую огромную дозу вчера днем, то к сегодняшнему утру в его крови все еще должна была быть токсическая концентрация. Но ее не было.

— Двуногий, а может, я понял! — неожиданно воскликнул у меня в голове Фырк. — А что, если его организм… ну… как-то по-особенному работает? Быстрее, чем у других, эту гадость из себя выводит?

Ускоренный метаболизм… Или…

— Фырк, быстро к пациенту! — мысленно скомандовал я. — Ныряй внутрь! Мне нужны не цифры, мне нужны процессы. Как работают его почки? Что происходит в печени? Что с кровью? Как его организм выводит лекарства? Мне нужно видеть все. Ищи тщательно и подробно.

— Есть, шеф! — Фырк тут же спрыгнул с моего плеча и, подлетев к кровати, коснулся лапкой руки пациента, словно растворившись в ней.

— Ну что, «гений»? — ехидно спросила Борисова, которая с интересом наблюдала за моими странными паузами. — Признаешь свою ошибку? Или будешь до последнего упорствовать в своей ереси?

— Ждите, здесь, — вместо ответа на вопрос сказал я. — Дойду до лаборанта Стасика. У меня к нему есть парочка вопросов.

С этими словами, я вышел из палаты, успев заметить на ходу как побледнела Белочка-Борисова.