Глава 2

— Отлично, Славик, — похвалил я. — А теперь иди и лично проконтролируй, чтобы анализ на антитела к тканевой трансглутаминазе был взят правильно и немедленно отправлен в лабораторию с пометкой CITO. И убедись, что на кухне поняли, что такое «безглютеновая диета», а не просто убрали из каши хлебную корку.

Я отправил окрыленного Славика выполнять его первое настоящее врачебное поручение, а сам пошел проверять своих текущих пациентов.

И чем дольше я ходил по гулким, переполненным коридорам, тем сильнее становилось тревожное чувство. Я видел это по мелочам: по уставшим, красным от недосыпа глазам медсестер, по дополнительным койкам, втиснутым в палаты, откуда доносился надсадный, лающий кашель, по тому, как стремительно пустели полки с противовирусными препаратами в процедурной.

Аресты создали кадровый вакуум.

«Стекляшка» ударила по ослабленному организму больницы, как оппортунистическая инфекция по больному СПИДом.

Если так пойдет и дальше, система просто ляжет. Мои навыки диагноста, моя способность быстро отсеивать банальные ОРВИ от серьезных осложнений, сейчас нужнее всего там, на передовой. Похоже, завтра придется самому проситься у Шаповалова на усиление в первичку.

Вечер с Вероникой был той самой тихой гаванью, которая была необходима после больничного шторма. Мы не говорили о работе. Просто ужинали тем, что нашлось в холодильнике.

Смотрели какой-то старый, глуповатый, но добрый фильм. Ее голова у меня на плече, мои пальцы лениво перебирают ее мягкие волосы, за окном темнеет. Это было то самое простое, настоящее, ради чего стоило выдерживать весь этот дневной ад.

Мой личный, абсолютно надежный тыл. Здесь не нужно было быть гением, стратегом или спасителем. Здесь можно было просто быть.

* * *

Алина Борисова внимательно оглядываясь по сторонам, вышла из больницы и убедившись что небольшом сквере у ее входа никого нет, достала телефон.

— Да. Это я. — сказала она в трубку и поняла, что не может сдержать рвущуюся наружу злость.

— Что-то случилось? — услышала она знакомый голос, в котором к ее удивлению даже звучали сочувствующие нотки

— Он снова меня обошел! — выпалила Борисова, не в силах сдерживать накопившуюся за день ярость. — Этот Разумовский… Теперь он еще и Фролова на свою сторону переманил! Он как будто знает все наперед! Он унижает меня перед всеми!

— Терпение, дитя мое. — голос ее собеседника был проникновенным и доброжелательным. И действительно успокаивал. Алина почувствовала как раздражение куда-то уходит. У каждого гения есть слабое место. Ахиллесова пята. Мы просто еще не нашли ее. Но мы найдем.

— Но как⁈ Он кажется неуязвимым! — пожаловалась она

— Очень просто. Мне нужна твоя помощь. — голос в трубке стал вкрадчивым, — Мне нужна информация. Достань копию его личного дела. Не ту, официальную, что лежит в отделе кадров. А закрытую, архивную часть — из его академии. Та, что приходит по защищенному каналу Гильдии.

— Но это же совершенно секретные документы! Доступ к ним есть только у заведующего! — возразила она

— У тебя есть доступ в кабинет Шаповалова? — уточнил голос. — Он, как заведующий отделением, обязан хранить копии всех дел своих ключевых сотрудников на компьютере. Найди способ.

Борисова закусила губу. Пробраться в кабинет Шаповалова, вскрыть его компьютер… Это было безумием. Провал означал конец ее карьеры. Но мысль о реванше, о том, как она сотрет самодовольную ухмылку с лица Разумовского, была сильнее страха.

— Хорошо. Я попробую.

— Умница. А пока… я выслала тебе на электронную почту кое-какие материалы. Изучи это на досуге. Там есть кое-что интересное о прошлом нашего вундеркинда. Оказывается, он не всегда был таким блестящим…

— Да?

Наконец-то. У нее появился шанс. Шанс найти его слабое место и ударить так, чтобы он уже никогда не поднялся.

— Не сомневайся дитя мое. Главное делай все что я тебе говорю. И все у тебя получится…

Услышав гудки в трубке, Алина выключила телефон и развернувшись отправилась назад. В больницу. На этот раз охваченная предвкушением долгожданной победы над этим ублюдочным выскочкой.

* * *

Утром на планерке в ординаторской царила привычная атмосфера. Хомяки — Величко, Фролов и бледная от злости Борисова — сидели по своим углам.

Присутствовал и Виктор Крылов. Он демонстративно сел ближе всех к заведующему, положив на стол свой блестящий планшет, но Шаповалов упорно игнорировал его, обращаясь ко всем, кроме него.

Шаповалов методично, пункт за пунктом, разбирал операционный план на день.

— … так, и последняя — паховая грыжа у меня. Ассистирует Разумовский. Вопросы есть? Вопросов нет. Все свободны.

Он уже собирался закрыть свой планшет, когда дверь в ординаторскую тихо открылась. На пороге, нервно теребя в руках свой старый блокнот, стоял Славик Муравьев.

Все головы, как по команде, повернулись в его сторону.

— Муравьев? — Шаповалов удивленно поднял бровь. — Ты что здесь делаешь? У тебя смена в терапии, кажется.

Славик сглотнул, сделал шаг вперед. Он был бледен, но держался прямо, и в его голосе не было и тени прежней робости.

— Игорь Степанович, прошу прощения, что отвлекаю. Я тут взял на себя инициативу. Синицына из восьмой палаты. Семьдесят два года. Три месяца безуспешного хождения по врачам от всего подряд — результата ноль. Пациентка тает на глазах.

В ординаторской повисла тяжелая тишина. «Хомяки» уставились на него, но и слова ни сказали, ожидая что скажет их начальник. Никто не хотел навлечь на себя гнев заведующего.

— Синицына? — Шаповалов удивленно поднял брови. — Ну давай, удиви меня. Слушаем.

Славик сглотнул, чувствуя, как у него пересохло во рту от страха. Ну вот шанс. Давай, не подведи меня. И он не подвел.

Он откашлялся и начал:

— Я думаю, у пациентки целиакия. Глютеновая энтеропатия с поздней манифестацией.

По ординаторской пронесся тихий шепоток. Борисова презрительно хмыкнула.

— Обоснуй, — Шаповалов подался вперед, и в его глазах появился хищный интерес.

— Хроническая диарея и неуклонная потеря веса прямо указывают на синдром мальабсорбции, — Славик говорил все увереннее. — Полное отсутствие эффекта от стандартной противовоспалительной и ферментной терапии говорит о том, что мы лечим не то. Да, возраст пациентки сбивает с толку, но целиакия может впервые манифестировать в любом возрасте, хоть и крайне редко. Поэтому я, с разрешения лечащего врача, — он едва заметно кивнул в мою сторону, — назначил пациентке анализ на антитела к тканевой трансглутаминазе. Результат пришел сегодня утром. Он положительный. Диагноз подтвержден лабораторно.

— Браво! — мысленно аплодировал Фырк, — Артист! Почти как ты, двуногий, только с усами!'

Шаповалов молчал секунд десять, обдумывая услышанное. Потом медленно кивнул.

— Логично. Чертовски логично.

Шаповалов медленно перевел взгляд с сияющего, но все еще бледного от волнения лица Славика на меня.

— Разумовский. Это твоих рук дело?

— Я лишь указал ему направление, Игорь Степанович, — спокойно ответил я. — Показал на нужную страницу в справочнике. А весь путь от гипотезы до доказательства он прошел сам.

— Это нечестно! — взорвалась Борисова, вскакивая со своего места. — Ему подсказали! Это была не самостоятельная работа! Это было не в рамках испытания!

Шаповалов медленно повернул голову в ее сторону. Он не кричал. Он посмотрел на нее холодно, с легким, почти незаметным презрением, как смотрят на не в меру шумное и глупое насекомое.

Фролов вжал голову в плечи, пытаясь стать как можно незаметнее. Величко, наоборот, с интересом наблюдал за разворачивающейся драмой, словно смотрел хорошо поставленный спектакль. Крылов с интересом наблюдал за всем происходящим.

Сейчас он ее уничтожит. Она совершила главную ошибку — попыталась апеллировать к правилам там, где он уже принял решение, основанное на результате.

— Нечестно, Борисова? А что же ты, такая честная, два дня ходила вокруг этой пациентки и не увидела очевидного? Что тебе мешало открыть тот же самый справочник? Или ты ждала, пока Разумовский и тебе «подскажет»?

Он выдержал паузу, давая своим словам впиться в нее, как кислота. Борисова открыла рот, чтобы что-то возразить, но не нашла слов и захлопнула его, густо покраснев от унижения.

— Раз Муравьев поставил диагноз, который вы все втроем пропустили, а Разумовский так любезно ему «почти не помогал», то вопрос закрыт. Муравьев остается в хирургии. Иди! — сказал он Славику. — Оформляй приказ о переводе на испытательный срок! С завтрашнего дня заступаешь на месячный испытательный срок. Будешь ходить за Разумовским, как нитка за иголкой, и делать все, что он скажет. И не дай бог ты меня подведешь.

— Есть! — коротко, по-военному, ответил Славик, и его лицо озарила счастливая, почти детская улыбка. Он быстро развернулся и поспешил выполнять указание.

— Йес! Мы сделали их! — ликовал у меня в голове Фырк. — Наш усатый протеже теперь в команде!

Новая расстановка сил в ординаторской была окончательно утверждена.

Борисова, бледная от ярости, сжав кулаки так, что побелели костяшки, вылетела из ординаторской, хлопнув дверью. То ли еще будет Алина! То ли еще будет.

Фролов поспешили за ней. А Величко и Крылов переглянулись и, поняв, что больше ловить тут нечего, тоже вышли.

Ординаторская опустела.

Напряжение, висевшее в воздухе, медленно рассеялось, оставив после себя тишину и запах остывшего кофе. Мы с Шаповаловым остались одни.

Он молча прошел к кофеварке, налил себе полную кружку, сделал большой глоток и только потом повернулся ко мне.

— Зачем ты ему помог? Только честно, — спросил он, и в его голосе уже не было ни грамма язвительности.

Он все прекрасно понимает. Понимает, что без моей наводки Славик бы не справился. Но ему важно услышать мою оценку, мои мотивы. Это тоже часть испытания.

— Я серьезно почти не помогал. Просто задал пару наводящих вопросов, чтобы он начал думать в правильном направлении. Он до всего дошел сам. У него есть главное, чего нет у остальных хомяков — он не боится признавать, что чего-то не знает. И, в отличие от некоторых, он умеет слушать и учиться, а не только кивать. Из него выйдет толк.

Шаповалов долго, очень долго смотрел на меня поверх своей чашки. Он оценивал не мои слова, а степень моей уверенности.

— Ладно, — наконец произнес он. — Оставляю его только потому, что начинаю доверять твоему чутью. Оно у тебя, как я погляжу, работает получше иного сканера. Но если он провалится — отвечать будете оба.

Он не просто доверяет. Он перекладывает на меня часть ответственности. Умно. Теперь я не просто наставник, я — гарант. И это меня вполне устраивает.

— Договорились, Игорь Степанович.

Я поднялся из-за стола, собираясь наконец-то приступить к работе, но вдруг остановился, повинуясь какому-то внезапному, не до конца осознанному импульсу.

— Игорь Степанович, можно еще один вопрос?

— Валяй, — Шаповалов уже снова углубился в изучение каких-то бумаг, явно считая разговор оконченным.

— Можно мне сегодня поработать в первичке? На смене, на приеме пациентов.

Он медленно поднял голову, удивленно глядя на меня поверх своих очков для чтения.

— В первичку? — переспросил он, словно не расслышал. — Ты? Зачем?

— Хочу помочь, — сказал я. — В городе эпидемия, в первичке не хватает рук. Я буду там полезнее.

— У нас сегодня три плановые операции, — нахмурился Шаповалов, напоминая мне о моих прямых обязанностях. — Две грыжи и желчный пузырь.

— Возьмите Величко на ассистенцию, — предложил я. — Пусть набивает руку, ему это сейчас полезнее. А мне, если честно, стандартные грыжи сейчас не очень интересны.

— Ого! — изумленно присвистнул у меня в голове Фырк. — Отказываешься от операций⁈ Двуногий, ты точно не заболел? Может, мне тебя просканировать?

Шаповалов смотрел на меня так, словно я только что попросил разрешения пойти помыть полы в коридоре.

— Странный ты, Разумовский. Любой ординатор в этом отделении за возможность лишний раз в операционную попасть душу дьяволу продаст, а ты добровольно в окопы первички рвешься.

— У каждого свои странности, — пожал я плечами.

— Ладно, иди, — он с тяжелым вздохом махнул рукой. — Спасай Муром от «стекляшки». Но чтобы это не вошло в привычку, ты меня понял?

— Понял. Спасибо.

Выйдя из ординаторской, я уверенным шагом направился к лестнице, ведущей в поликлиническое крыло больницы. Фырк, который материализовался у меня на плече, как только мы остались одни, устроился поудобнее, явно озадаченный моим решением.

— Слушай, а я так и не понял, зачем тебе эта первичка? — наконец спросил он, когда мы начали спускаться по гулким ступеням. — Неужели не насмотрелся на сопливых бабушек и чихающих мужиков? В хирургии же вся движуха!

— Именно поэтому, — мысленно ответил я. — Простые пациенты, простые диагнозы. Никаких интриг, никаких подстав. Просто работа. И там я буду намного эффективнее.

— Это ты правду говоришь! Там будешь эффективнее — фыркнул бурундук. — 'Но от интриг не убежишь. В этой больнице даже в морге, наверное, их плетут, кто кого красивее на стол уложит!

Я проигнорировал его ехидство.

Мое решение было продиктовано не эмоциями, а холодной логикой. После арестов и на фоне разгорающейся эпидемии больница трещала по швам. Самым узким и слабым местом сейчас была первичка — воронка, в которую стекались сотни напуганных, кашляющих людей.

Опытных терапевтов не хватало, и молодые ординаторы, которых туда бросили, наверняка уже захлебывались в потоке, пропуская за банальными ОРВИ действительно тяжелые случаи.

А что в хирургии?

Три плановые, рутинные операции, с которыми Шаповалов и остальные справятся с закрытыми глазами. Мое присутствие там сегодня — непозволительная роскошь.

А вот мой диагностический опыт, моя способность за минуту отделить «зерна от плевел», «стекляшку» от микседематозной комы, — именно в первичном приеме сегодня принесет максимальный коэффициент пользы.

В конце концов, я — инструмент. И хороший инструмент должен использоваться там, где он наиболее эффективен. А не простаивать в ожидании интересных случаев.

Заведующая поликлиническим отделением, Мария Павловна, женщина лет пятидесяти с добрыми, но бесконечно уставшими глазами, встретила меня так, словно я был ее родным сыном, вернувшимся с войны.

— Илья Григорьевич! Ангел-хранитель вы наш! Спасибо, что пришли! У нас тут полный аврал, настоящий конец света!

— Рад помочь, Мария Павловна. Какой кабинет свободен?

— Двенадцатый. Медсестра Алина вам поможет, она у нас самая опытная. И еще раз спасибо вам, от всего нашего тонущего коллектива!

Кабинет номер двенадцать встретил меня знакомым запахом медикаментов, хлорки и длинной, страдальческой очередью из десяти человек, тянувшейся по коридору.

— Доктор пришел! — радостно объявила медсестра Алина, пухлая, румяная женщина с добрым лицом, и тут же впустила первого пациента.

И понеслось.

«Стекляшка». Еще одна «стекляшка». Пожилая женщина с гипертоническим кризом на фоне лихорадки. Снова «стекляшка». Молодая, экзальтированная девушка с классической панической атакой, которую она, начитавшись в сети ужасов про осложнения, принимала за «стекляшечный» миокардит. Мужчина средних лет с банальным остеохондрозом, уверенный, что ломота в спине — это верный признак… правильно, «стекляшки».

Рутина. Благословенная, предсказуемая, честная рутина. Где есть только пациент, его простые и понятные симптомы, и четкий, как армейский устав, протокол лечения. Никаких двойных смыслов, никаких подстав, никаких игр.

— Скукотища! — демонстративно зевнул у меня в голове Фырк, который устроился на шкафу и болтал лапками. — Даже нырять никуда не надо. И так все ясно! Этот кашляет, у этой давление, у того спина. Можно я лучше посплю?

Но мне было хорошо.

Мозг, перегруженный сложными решениями и этическими дилеммами последних дней, наконец-то отдыхал. Руки работали на автомате — послушать, посмотреть горло, выписать рецепт. Голова была чистой и ясной, как небо после грозы.

К обеду я принял тридцать семь человек. За мной зашел Славик и позвал на обед. Перерыв бы не помешал, это точно.

Мы со Славиком обедали в шумной, пропахшей щами больничной столовой, обсуждая детали утреннего представления у Шаповалова.

— Я до сих пор поверить не могу, что Шаповалов меня перед всеми похвалил! — Славик сиял как начищенный медный самовар. — Я уже думал, все, конец, обратно в терапию…

— Ты заслужил, — сказал я, без особого интереса ковыряя вилкой вязкие больничные макароны. — Главное теперь — не расслабляться и держать планку.

— О, Илья! Вячеслав! Приветствую! — к нашему столику с подносом в руках подошел Виктор Крылов. На его лице играла широкая, обезоруживающе-дружелюбная улыбка. — Не возражаете, если я присоединюсь? Совершенно нет свободных мест.

Я окинул взглядом полупустую столовую, где было как минимум три свободных стола. Ага, нет. Как же.

— Присаживайтесь, коллега, — ровным тоном кивнул я.

— Осторожнее, двуногий! — тут же предупредил Фырк у меня в голове. — Этот тип слишком уж дружелюбный, аж тошнит! Точно что-то задумал!

Крылов с видимым удовольствием уселся напротив и тут же начал светскую беседу, словно мы были старыми друзьями:

— Ну, как вам работается в хирургии после адреналина скорой помощи, Илья Григорьевич? Не скучаете по сиренам и экстренным вызовам?

— Нормально работается. У всего своя специфика.

— А я вот никак не могу привыкнуть к Мурому после Владимира. Такая, знаете ли, провинция! — он добродушно засмеялся. — Кстати, слышал, у вас тут недавно были некоторые… творческие разногласия с заведующим терапевтическим отделением? С магистром Гогиберидзе?

Откуда он это знает? Этот слух не должен был выйти за пределы терапии и кабинета Кобрук. Значит, у него здесь есть свои «уши». Или он уже успел методично опросить весь персонал, собирая информацию по крупицам.

— Не было никаких разногласий. Обычный рабочий процесс.

— Да ладно вам! — Крылов подмигнул, переходя на заговорщицкий тон. — Все же знают, что он зол на вас за вашу самодеятельность! И ту самую операцию, которую вы без официального разрешения провели… Кстати, ее вам в итоге засчитали для досрочного повышения?

Это не болтовня. Это допрос.

Каждый вопрос — это не праздное любопытство, а точный, выверенный выстрел. Он не просто собирает слухи. Он ищет подтверждение конкретным фактам. Он проверяет, насколько я болтлив, насколько лоялен начальству, насколько боюсь последствий своих нарушений.

— Не знаю. Не интересовался.

— Странно! На вашем месте я бы обязательно выяснил! — Крылов наклонился ближе через стол. — Говорят, главврач Кобрук вас теперь чуть ли не на руках носит. Умеете вы находить подход к начальству! Особенно к женщинам-начальницам.

— Просто хорошо делаю свою работу, — ответил я, глядя ему прямо в глаза.

— Он собирает на тебя досье! — взвизгнул у меня в голове Фырк. — Вопрос за вопросом! Профессионально работает, гад! Прямо как настоящий шпион!

Крылов доел свой суп, изящно промокнул губы салфеткой и поднялся.

— Ну, приятного аппетита! Рад был поболтать, коллеги!

Когда он ушел, Славик, до этого сидевший тихо, как мышь, и вжавший голову в плечи, наклонился ко мне через стол.

— Илья! Я должен тебе кое-что сказать! — прошептал он, и его усы нервно подрагивали. — Вчера я случайно услышал, как он в коридоре говорил по телефону. Он сказал кому-то, что «все идет по плану» и что его главная задача — «внимательно наблюдать и докладывать»!

Так и думал. Это только подтверждает мою теорию.

Я положил свою руку ему на плечо, заставляя его успокоиться и выпрямиться.

— Я знаю, Славик. Спасибо, что сказал. Теперь и ты знаешь — он не тот, за кого себя выдает. Будь с ним осторожен. При нем — ни одного лишнего слова.

— Понял, — Славик серьезно кивнул. — Что будем делать?

— Пока ничего. Пусть наблюдает. Но ты теперь мои глаза и уши в отделении, когда меня нет рядом. Договорились?

— Конечно! — в его глазах вспыхнул азартный огонек.

Итак.Это не личная инициатива. Есть план, есть заказчик. Скорее всего, Журавлев из Владимира. Крылов собирает информацию, чтобы найти слабое место, повод для удара. Что ж, пусть смотрит.

Я дам ему увидеть ровно то, что нужно мне. Игра началась.

После обеда поток пациентов заметно схлынул. Я успел принять только двоих — пенсионерку с обострением артрита и молодого парня с классическим гастритом на фоне студенческой диеты.

В дверь резко, без предупреждения, постучали.

— Войдите!

В кабинет буквально влетела запыхавшаяся молоденькая медсестра из приемного отделения, которую я видел всего пару раз.

— Господин лекарь! Вы же… вы же из хирургии? — выпалила она, с трудом переводя дух.

— Да, а что случилось?

— Там… там только что привезли тяжелораненого! Весь избитый! Лица нет! А наши хирурги — все на плановых операциях! Посмотрите, пожалуйста!

— Веди! — коротко произнес я поднимаясь из-за стола.

— Ура! — тут же оживился у меня в голове Фырк, который до этого дремал на шкафу. — Наконец-то экшен! Кровь, кишки, сломанные кости! А я уж думал, мы тут до вечера сопли вытирать будем!

— Вот тебе и спокойная смена, — ответил ему я, пока мы почти бегом неслись по гулким коридорам больницы. — Вот тебе и терапевтическая перезагрузка.

Приемный покой гудел, как растревоженный улей. Мы с медсестрой протиснулись сквозь толпу, и я увидел его.

На каталке у смотровой лежал мужчина.

Первое, что бросилось в глаза — лицо. Точнее, то, что от него осталось. Оно превратилось в сплошной, багрово-синий отек, в кровавую маску из синяков и рваных ссадин.

Левый глаз заплыл полностью, превратившись в узкую щель, губы были разбиты в клочья, а на скуле виднелась глубокая, до кости, рана, из которой медленно сочилась темная кровь.

— Ого! Кто-то его знатно отделал! — с неподдельным восхищением присвистнул у меня в голове Фырк.

Я склонился над пациентом, натягивая на ходу перчатки и начиная быстрый, стандартный осмотр. Зрачки… реакция на свет вялая. Дыхание… поверхностное, частое.

Пульс на сонной артерии — нитевидный, едва прощупывается. И вдруг, когда я пальцами нащупывал скуловую дугу, чтобы проверить на перелом, я замер.

Сквозь отеки, кровь и грязь проступили знакомые черты. Характерный орлиный нос с горбинкой, линия густых, сросшихся на переносице бровей…

— Не может быть… — вырвалось у меня сдавленным шепотом.

— Что такое? Вы его знаете? — с тревогой спросила молоденькая медсестра.

Мой Ашот. Веселый, громкий торговец лучшей в городе шаурмой. Отец семерых детей, который безмерно гордился своей красавицей-женой Мариам. Честный, добрый, прямой как скала. Что с тобой сделали?

— Да, знаю, — ровным, лишенным всяких эмоций голосом ответил я. — Это Ашот Мурадян.

Он был без сознания. Глубокая кома. Кто-то очень основательно над ним поработал. Били не просто сильно. Били профессионально, целясь в голову.