Глава 7
— Там все очень сложно. Это древний ритуал связывания. Он необратим. И после него мы будем связаны до самой твоей смерти. И тебе надо будет отдать частичку своей души…
Фырк смотрел на меня своими черными бусинками-глазами, и в них не было ни капли привычного ехидства. Только древняя мудрость и серьезность.
Частичку своей души? Что это значит? Более короткая жизнь? Потеря части «Искры»? Постоянная усталость?
Я открыл рот, чтобы задать тысячу вопросов, которые роились в моей голове, но в этот самый момент дверь реанимации с тихим шипением распахнулась.
— Илья Григорьевич! — в дверном проеме, придерживая массивную дверь, стояла запыхавшаяся Яночка Смирнова из первички. — Простите, что прерываю, я знаю, вы заняты, но вас срочно вызывают! Ваш пациент, тот самый, с микседемой, пришел на контрольный осмотр!
— Вот же невезуха! — взвизгнул у меня в голове Фырк, и вся его серьезность мгновенно испарилась. — Ну надо же! В самый ответственный момент! Только собрались поговорить о вечном, а тут эти ваши смертные со своими болячками!
— Яна, это действительно так срочно? — спросил я, с трудом скрывая волну раздражения. Самый важный разговор в моей новой жизни был прерван самым банальным образом.
— Да! Он говорит, ему стало хуже! Что-то с дозировкой не так, чувствует себя очень странно! — выпалила она.
Микседема и неправильно подобранная дозировка левотироксина.
Моя профессиональная часть мозга мгновенно включилась, отодвигая на задний план все ритуалы и жизненные силы. Слишком мало — и он снова начнет сползать в кому.
Слишком много — и мы получим ятрогенный тиреотоксикоз, который может убить его ослабленное сердце. Терапевтическое окно было узким, как лезвие бритвы, особенно в начале лечения. Это могло быть серьезно.
— Иду, — коротко кивнул я и повернулся к Фырку.
— Потом, двуногий, — буркнул он, спрыгивая с моего колена и растворяясь в воздухе. — Не люблю я говорить о таких серьезных вещах в такой суете. Это дело требует времени и спокойствия.
Он был прав, конечно.
И он только что мастерски сохранил интригу, оставив меня с этим невозможным, тяжелым выбором, который теперь придется обдумывать в одиночку. Я молча последовал за Яной, мысленно проклиная такой отвратительный тайминг.
* * *
Алина Борисова, словно хищница, выжидающая идеальный момент для атаки, стояла в больничном коридоре, наблюдая за Шаповаловым через приоткрытую дверь ординаторской.
Он сидел за своим столом, и его пальцы яростно барабанили по клавиатуре компьютера, время от времени прерываясь, чтобы он мог что-то злобно пробормотать себе под нос.
«Идеальный момент,» — подумала она, инстинктивно поправляя безупречно уложенные светлые волосы. Задание жгло, словно раскаленный уголь.
Найти компромат на Разумовского в закрытых архивных файлах Шаповалова. Для этого ей нужно было остаться в ординаторской ночью. Одной.
Она на мгновение прикрыла глаза, сбрасывая с себя напряжение хищницы, и, когда открыла их снова, на ее лице появилась маска прилежной, слегка робкой ординаторши.
Она тихо постучала и, не дожидаясь ответа, вошла.
— Игорь Степанович, можно вас на минутку?
— Что, Борисова? — прорычал он, не отрываясь от экрана.
— Я хотела попроситься на ночное дежурство сегодня. Мне кажется, мне не хватает практики с экстренными ночными поступлениями.
Шаповалов наконец оторвался от своей работы и поднял на нее тяжелый, раздраженный взгляд.
— Нет, Борисова. Сегодня дежурит Величко. Он вчера опять с анализами накосячил, будет отрабатывать свою невнимательность.
«Величко,» — мысленно поморщилась Алина. Этот пухлый идиот действительно умудрился вчера перепутать анализы двух пациентов с одинаковыми фамилиями. Один — с подозрением на рак, другой — с банальным гастритом. Чуть не назначили курс химиотерапии здоровому человеку.
— Но я готова взять дополнительную смену, без оплаты, — сделала она последнюю попытку.
— Я сказал нет, значит нет, — отрезал он. — Иди работай.
Алина вышла из ординаторской, сохранив на лице маску вежливого разочарования, но внутри у нее все кипело от ярости. Ее пальцы сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. Прямой путь был закрыт. Значит, нужен был план Б. Более тонкий. И более грязный.
* * *
Первичка встретила меня настоящим, гудящим авралом. В коридоре, на всех стульях и просто у стен, сидело и стояло не меньше пятнадцати человек, и все они, как по команде, повернули головы в мою сторону.
Не на Яну, не на дверь кабинета, а именно на меня. С надеждой.
— Что здесь происходит? — спросил я у Яны, пока она отпирала кабинет.
— Это все к вам, Илья Григорьевич, — она виновато улыбнулась. — После ваших последних успехов, особенно с тем пациентом, с Муромцевым, к вам выстроилась целая очередь. Терапевты из других кабинетов направляют к вам все «непонятные» случаи, с которыми не могут разобраться сами.
Вот оно что. Слава — это палка о двух концах. Я хотел тихой, рутинной работы, а вместо этого превратился в местную достопримечательность, в последнюю инстанцию для диагностических висяков. Мой тихий отдых закончился, так и не начавшись.
Пациент с микседемой действительно требовал внимания. Леонид Павлович сидел на стуле, и его руки, лежавшие на коленях, мелко, почти незаметно, дрожали.
— Когда вы начали принимать новую дозу? — спросил я, быстро просматривая его карту и назначения, которые я дал при выписке.
— Три дня назад, как вы и сказали, господин лекарь. Но со вчерашнего вечера стало как-то нехорошо. Сердце колотится, и руки вот… — он показал мне свои дрожащие пальцы.
Я активировал Сонар.
Мир вокруг растворился.
Я сосредоточил свое внутреннее зрение на его шее, на маленькой железе в форме бабочки. Она светилась.
Не теплым, ровным светом здорового органа, а ярким, почти лихорадочным, пульсирующим огнем. Признак гиперстимуляции.
Она была буквально наводнена синтетическим гормоном, и теперь, очнувшись от долгой спячки, работала на износ, выбрасывая в кровь избыток тироксина. Дозировка оказалась слишком высокой для начала. Классика, которую я поймал вовремя.
— Фырк, глянь-ка, подтверди, — мысленно позвал я.
Бурундук нырнул в пациента и через секунду вынырнул, усаживаясь мне на плечо.
— Передозировка, — авторитетно сообщил он. — Его организм еще не перестроился. Для него слишком большой стартовой доза оказалась.
Да, такое бывает. Назначать меньшую дозу, значит задерживать лечение, но в этом случае похоже придется так делать. Никто не мог предугадать как его организм отреагирует на препарат.
— Мы снизим дозировку на двадцать пять процентов, — сказал я Леониду, делая пометку в его карте. — И через неделю — обязательный контроль крови. Все будет хорошо.
Следующие два часа пролетели в непрерывной работе. Яна активно помогала — подавала карты, измеряла давление, готовила инструменты, работая быстро и слаженно. И я все чаще ловил на себе ее взгляды.
Это были не просто взгляды коллеги. Это были взгляды, полные не просто симпатии, а откровенного, почти щенячьего обожания.
Так не пойдет.
Я выписывал очередной рецепт от гипертонии.
Это становится проблемой. Нечестно по отношению к ней — она тратит эмоции и, возможно, строит какие-то надежды. И по отношению к Веронике это тоже нечестно.
— О, намечается любовный треугольник!' — хихикнул у меня в голове Фырк, который, разумеется, все видел. — Одна брюнетка, одна блондинка! Две красотки сохнут по нашему герою! Да ты просто мачо, двуногий!
— Не нагнетай, — мысленно осадил его я. — Девочка не виновата в том что испытывает чувства.
Тяжелый рабочий день наконец-то подошел к концу.
Последний пациент, довольный полученным рецептом и вниманием, покинул кабинет. Яна бесшумно убирала со стола инструменты, я же методично заполнял журнал приема, подводя итоги этого безумного дня.
— Спасибо за помощь сегодня, — сказал я ей, не поднимая головы от бумаг. — Ваша помощь неоценима, — дежурная фраза, но тем не менее реакция не заставила себя ждать.
— Всегда пожалуйста, Илья Григорьевич! — она буквально просияла, и ее улыбка была такой искренней и светлой, что мне на мгновение стало не по себе. — Если нужна будет любая помощь, вы только скажите! Я всегда рядом!
Когда дверь за ней закрылась, и в кабинете воцарилась тишина, я откинулся на спинку стула и мысленно обратился к фамильяру, который тактично молчал все это время.
— Ну что, теперь-то расскажешь?
— Давай уж теперь дождемся ночи, двуногий, — ответил он, материализовавшись на подоконнике и глядя на то, как за окном сгущаются сумерки. — Когда больница уснет. Когда стихнут все эти дневные шумы и суета. Такие вещи не любят дневного света.
— А до этого ты и днем был готов сказать, — приподнял бровь я.
— А все равно до ночи надо было ждать, — отмахнулся Фырк. — Так что подождешь уж.
Он был прав. Это не тот разговор, который ведут на бегу, в шумном коридоре или в таком вот кабинете.
— Хорошо, — кивнул я пустому кабинету. — Я останусь на ночное дежурство. Скажу Шаповалову, что в реанимации хочу лично проконтролировать динамику внутричерепного давления у Ашота ночью.
— Умно, — одобрительно хмыкнул Фырк. — И причина уважительная, и лишних глаз не будет.
* * *
«Если Величко получил наказание за реальную ошибку,» — размышляла Борисова, шагая по коридору, и в ее глазах загорелся холодный, расчетливый огонек, — «значит, мне нужно совершить ошибку настолько вопиющую, настолько идиотскую, чтобы Шаповалов, не раздумывая, оставил меня на отработку. Пусть даже на несколько ночей подряд».
Алина знала расписание Шаповалова наизусть. Через полчаса, ровно в пять вечера, он должен был лично проверить готовность главной перевязочной к ночному дежурству — его ежедневный, почти священный ритуал.
Она направилась прямиком туда и, убедившись, что никого нет, принялась «работать». Она подошла к большому стерилизационному боксу, в котором хранились одноразовые наборы для сложных перевязок — дорогущие, по несколько сотен рублей за комплект, которые заказывали из самой столицы. С деловым видом она взяла один такой набор и, сорвав пломбу, вскрыла его.
Один, второй, третий… Пять абсолютно стерильных, идеально упакованных наборов полетели в мусорный контейнер для биологических отходов.
«Прости, больница, пару тысяч коту под хвост,» — без малейшего сожаления подумала она, вываливая стерильные инструменты из шестого набора прямо на нестерильный процедурный столик.
Но этого было мало.
Это была просто халатность. Нужна была еще и вопиющая некомпетентность. Она подошла к стойке, где лежала стопка историй болезни пациентов, ожидающих вечерней перевязки.
Взяла их и начала методично, с холодным расчетом, перекладывать страницы из одной папки в другую.
Анализы крови Петрова — в историю болезни Сидорова. Выписка Ивановой из кардиологии — в папку Козлова с гнойной раной. Результат УЗИ Захаровой — к пациенту с переломом. Через пять минут в историях болезни царил полный, абсолютный, убийственный хаос.
Она услышала тяжелые, размеренные шаги в коридоре. Шаповалов. Точно по расписанию.
Алина схватила со столика большой стеклянный флакон с физраствором и, дождавшись, пока шаги приблизятся к двери, «случайно» уронила его. Стекло со звоном разлетелось по кафельному полу, и осколки веером разлетелись во все стороны.
Дверь с грохотом распахнулась.
— Что за чертовщина здесь происходит⁈ — Шаповалов застыл на пороге, обводя взглядом картину разгрома: лужа на полу, вскрытые стерильные наборы, истории болезни в хаосе.
— Я… я просто хотела навести порядок… подготовиться к ночи… — Алина изобразила испуг, глядя на него широко раскрытыми, невинными глазами.
— Порядок⁈ — его лицо мгновенно стало пунцовым. — Ты уничтожила стерильного материала на несколько тысяч! Перепутала все истории болезни так, что теперь до утра разбираться! Это же… Борисова, да ты за пять минут сегодня накосячила больше, чем Величко за всю свою никчемную неделю!
«Отлично,» — внутренне улыбнулась она.
— Все, решено! — рявкнул Шаповалов, указывая на нее дрожащим от ярости пальцем. — На ночное дежурство остаешься ты! Будешь все это приводить в порядок! И чтобы к утру здесь все блестело, как у кота… понятно⁈ Иначе я тебя лично в санитарки переведу!
Он резко развернулся и, не сказав больше ни слова, вышел, с силой хлопнув дверью.
— Как вы меня все бесите! — донеслось уже из коридора.
Алина позволила себе маленькую, хищную улыбку триумфа. План сработал идеально. Теперь вся ночь и вся ординаторская были в ее полном распоряжении.
* * *
Я нашел Шаповалова в ординаторской. Он уже собирался уходить, накидывая на плечи легкий плащ.
— Игорь Степанович, — окликнул я его. — Я, пожалуй, останусь на ночь. Хочу лично проконтролировать динамику у Мурадяна. Первые дни после такой сложной операции — самые важные.
Он с удивлением посмотрел на меня.
— Остаться? Всю ночь? Разумовский, там же есть дежурный реаниматолог. Вы сговорились все что ли?
— Есть. Но это мой друг. И моя операция. Мне так будет спокойнее, — сказал я, и в моем голосе была та нотка, спорить с которой было бесполезно.
Шаповалов несколько секунд смотрел на меня, потом устало махнул рукой.
— Ладно, твое дело. Только не умотайся тут, понял? Поспи хоть немного. Утром жду на пятиминутке со свежей головой.
Я проводил его взглядом и вернулся в реанимацию.
Время потекло медленно, тягуче. Вечерняя суета постепенно сходила на нет.
Хлопали двери, уходили домой дневные сотрудники, их сменяли немногочисленные, сонные ночные дежурные. Жесткий дневной свет в коридорах сменился мягким, приглушенным светом дежурных ламп, отчего все углы и закоулки погрузились в глубокие, таинственные тени.
Мы с Фырком ждали, а больница словно выдыхала, сбрасывая с себя дневное напряжение.
* * *
Вечер медленно, как вязкий сироп, опустился на больницу. Хирургическое отделение постепенно пустело. Дневная суета сменилась тишиной, нарушаемой лишь далеким гулом вентиляции. Дежурные медсестры заняли свои посты, врачи разошлись по домам.
В ординаторской остались только «хомяки».
— Ну что, Борисова, попалась? — ухмыльнулся Фролов, собирая свои вещи. — Допрыгалась со своей инициативой?
«Странно,» — с холодным любопытством отметила она. — «Раньше он меня боялся, как мышь — кошку. А теперь осмелел. Что-то в нем изменилось. Неужели влияние Разумовского?»
— Я просто хотела помочь отделению, — ледяным тоном ответила она, не удостоив его взглядом.
— Ага, помочь, — хмыкнул Фролов,. — Ладно, удачи с уборкой. А я домой, сегодня стейк пожарю на ужин.
Один за другим ординаторы покидали отделение, бросая на нее сочувственные или злорадные взгляды. Наконец Алина осталась совершенно одна.
Она подождала еще полчаса, прислушиваясь к звукам затихающей больницы. Тишина. Только далекое, монотонное попискивание мониторов из реанимации да шаги ночной санитарки в дальнем конце коридора.
Алина подошла к двери ординаторской и тихонько прикрыла её. Щелчок показался ей в этой тишине оглушительно громким, как выстрел.
«Время охоты,» — подумала она, и на ее губах появилась хищная улыбка. Она направилась прямиком к массивному столу и компьютеру Шаповалова.
Компьютер Шаповалова встретил ее стандартным окном входа, требуя пароль. Алина криво усмехнулась, доставая из кармана халата маленький, гладкий, как речная галька, черный кристалл — подарок от ее покровителя.
«Интересно, где он берет такие полезные игрушки?» — подумала она, прикладывая артефакт к системному блоку компьютера.
Кристалл на мгновение тускло моргнул фиолетовым светом. На экране, в строке ввода пароля, сами собой, словно напечатанные невидимым пальцем, появились символы. Добро пожаловать, Мастер-целитель Шаповалов И. С.
«Магия,» — Алина с удовлетворением покачала головой. — «Иногда она действительно сильно упрощает жизнь.»
Она вспомнила другой артефакт, который ей дал покровитель — тонкое серебряное кольцо, которое она теперь не снимала. Именно оно спасло ее во время допроса у следователя Мышкина, позволив врать, глядя ему прямо в глаза, без малейших колебаний ауры.
Старик определенно знал толк в полезных вещах.
Файловая система Шаповалова, вопреки ее ожиданиям, оказалась на удивление хорошо организованной. Папки, подпапки, все рассортировано по годам и категориям. Она быстро нашла нужный раздел — «Личные дела сотрудников».
«Зашифровано магической печатью Гильдии,» — отметила она, увидев светящийся символ замка на папке. Но черный кристалл, лежавший на системном блоке, снова коротко мигнул, и защита пала, как карточный домик.
«Разумовский И. Г._Академический_архив»
Алина дважды кликнула на файл. Документ открылся, и она, затаив дыхание, начала читать.
С каждой новой строчкой ее глаза расширялись, а брови ползли все выше.
«Не может быть,» — прошептала она, прикрывая рот рукой, чтобы не вскрикнуть. — «Это же… это же…»
В деле действительно были документы из Владимирской имперской академии. Но не только. Были и другие бумаги. Старые. Очень старые.
С печатями и гербами, которых она никогда не видела. И фотография…
«Невозможно,» — выдохнула она, чувствуя, как по спине пробегает ледяной холодок. — «Как… как такое вообще возможно?»
Тихий, почти неслышный стук в дверь заставил Алину вздрогнуть так, что она едва не выронила мышку.
«Кто там, черт возьми, в такое время?»
Стук нерешительно повторился.
— Войдите! — крикнула она, стараясь придать своему голосу спокойную, деловую интонацию.
Дверь медленно приоткрылась, и в щели показалась растрепанная голова Яны Смирновой — той самой медсестры из первички. Робкая, уставшая, с красными от бессонной ночи глазами.
— Простите, пожалуйста… — начала она виноватым шепотом. — А Илья Григорьевич случайно не здесь? Я хотела ему кое-что сказать…
«Смирнова,» — мысленно процедила Алина, чувствуя, как волна раздражения поднимается изнутри. — «Эта влюбленная дурочка, что вечно крутится вокруг Разумовского, как пчела над медом.»
— Его здесь нет, — резко, почти грубо, ответила она. — Проваливай. Я занята.
Но Яна не ушла. Ее взгляд, полный тревоги, скользнул через плечо Алины и замер на экране монитора. На том самом месте, где было открыто личное дело.
— А что… что вы делаете за компьютером Игоря Степановича? — в голосе Яны, до этого робком, появились совершенно новые, стальные нотки подозрения. — И почему вы смотрите личное дело Ильи Григорьевича?..
Повисла напряженная, густая тишина. Алина чувствовала, как кровь стучит в висках, а пульс учащается. Ее поймали. На горячем.
* * *
Я сидел у палаты Ашота, листая старый медицинский журнал, но мысли были далеко. Я ждал, когда последний звук, последний шаг затихнет в гулких коридорах.
Когда больница окончательно превратится в спящее царство, хранящее в своих стенах сотни чужих снов, болей и надежд.
Глубокая ночь.
Больница, наконец, угомонилась, погрузившись в беспокойную, неглубокую дремоту. Дневная какофония из криков, стонов и суетливых шагов сменилась тихим, почти медитативным гулом — мерным шипением аппаратов ИВЛ, редким писком кардиомониторов и шелестом крахмальных халатов дежурных медсестер, которые бесшумными, призрачными фигурами скользили по полутемным коридорам.
— Пора, — Фырк спрыгнул с подоконника в реанимации, где мы провели последние несколько часов в молчаливом ожидании. — Пойдем. Я покажу тебе место, где все началось.
Он повел меня по пустынным, гулким коридорам, но не к выходу, а вглубь, в старое, давно заброшенное крыло больницы. Здесь почти никто не бывал — помещения использовались как склады для списанной мебели или вовсе стояли запертыми.
Воздух стал холоднее, пахло пылью, старым деревом и едва уловимым, въевшимся в стены запахом формалина.
— Куда мы идем? — спросил я шепотом, и мой голос эхом отразился от высоких, обшарпанных стен.
— На старую кафедру патологической анатомии, — ответил Фырк, и его голос в моей голове звучал иначе — тише, глубже, серьезнее. — Ее закрыли лет двадцать назад, когда построили новый морг в современном корпусе.
Пока мы шли по темному, заваленному всяким хламом коридору, он начал свой рассказ.
— Я давно живу, двуногий. Очень давно. Сотни лет. У меня было много партнеров — так я вас, целителей, называю. Первый был очень сильный маг. Он не нашел меня, он меня пробудил. Дал мне сознание, форму, научил многому из того, что я знаю. Но он был злой человек. Жестокий. И он использовал меня для очень плохих дел, о которых я не хочу вспоминать. Когда он умер, я поклялся себе, что больше никогда не буду чьим-то рабом. Я буду сам выбирать, с кем работать.
Мы спустились по старой, скрипучей лестнице в полуподвальное помещение. Здесь было еще холоднее, а запах формалина стал почти осязаемым.
— Я не всегда угадывал с выбором, — продолжил Фырк, и в его голосе прозвучали нотки горечи. — Были разные люди. Хорошие и плохие, талантливые и бездарные, умные и очень глупыe. А потом, почти сто пятьдесят лет назад, построили эту больницу. И я решил здесь остаться. Стать ее духом.
— Почему? — спросил я с нетерпением, ожидая что тайна Фырка вот-вот раскроется.