Глава 14

Выбитая дверь висела на одной петле, в проеме толпились четверо амбалов-охранников, загораживая свет. Перед ними стояла разъяренная фигура Ушакова, а за ними маячил запыхавшийся Ерасов.

Я стоял у монитора, не отрывая взгляда от изображения.

На экране — сердце Максима Ушакова.

Четырехкамерный срез, парастернальная позиция по длинной оси. И то, что я видел, заставляло удивляться, тому, что мы все-таки вовремя взялись за этого парня.

— Постойте, ваше сиятельство, — сказал я, не поворачивая головы. Голос специально сделал спокойным, даже скучающим — как будто мы обсуждаем погоду, а не жизнь и смерть. — Прежде чем вы начнете тут все крушить, вызывать полицию и писать заявления в прокуратуру, я хочу, чтобы вы посмотрели на это.

Сейчас главное — удержать их внимание. Заинтриговать. Заставить их забыть про гнев и включить любопытство.

Я медленно, театрально развернул монитор так, чтобы изображение было видно всем. Яркость и контраст я уже отрегулировал заранее — картинка была идеальной, учебной. Я указал на экран.

— И если вы не верите мне — некомпетентному идиоту, как вы изволили выразиться полчаса назад, — то пусть посмотрит Мастер-целитель Ерасов. Александр Николаевич, если я не ошибаюсь? Шестой ранг, тридцать лет стажа в реаниматологии… Уж он-то должен это увидеть.

Я сделал ставку на психологию

Удар по самолюбию. Ерасов не сможет отказаться от такого прямого профессионального вызова. Его репутация, его авторитет перед подчиненными и влиятельным графом — все сейчас на кону. Он обязан посмотреть и вынести свой вердикт.

Ерасов, как я и ожидал, протиснулся мимо охранников. Подошел к монитору, недоверчиво прищурился.

Я специально для него переключил режим визуализации — сначала B-режим, для оценки анатомии, потом M-mode, чтобы оценить движение структур во времени.

— Что это за ерунда? — начал Ушаков, теряя терпение. — У моего сына травма головы! Вы сами час назад…

— Я ошибся, — перебил я его громко и четко. Хотя это трудно было назвать ошибкой. В момент моего осмотра Максима симптомов было недостаточно.

Это заявление заставило всех замолкнуть. Даже охранники перестали переминаться с ноги на ногу. Признать свою ошибку в такой момент, под таким давлением — это было равносильно самоубийству. Или… демонстрации абсолютной уверенности в новом диагнозе.

— То есть как — ошиблись? — судя по всему, его главный телохранитель, сделал шаг вперед, но Ушаков, удержал его жестом.

— В первоначальном диагнозе. Но УЗИ показывает совершенно другую картину. Гораздо более серьезную.

Я переключил на режим цветного допплера. Потоки крови на экране окрасились в яркие сине-красные тона, показывая их скорость и направление.

— У вашего сына, граф Ушаков, гипертрофическая кардиомиопатия. Обструктивная форма. ГКМП, если использовать медицинскую аббревиатуру.

Ерасов буквально прилип к экрану. Его глаза, до этого полные гнева, расширялись с каждой секундой.

— Ох ты ж ё… — выдохнул он. — Межжелудочковая перегородка… Она же… Господи…

— Что? Что там? — Ушаков попытался разглядеть изображение, но для неподготовленного человека это была просто черно-белая абстракция.

— Посмотрите сюда, — я указал курсором на экране. — Вот это — межжелудочковая перегородка. Стенка между правым и левым желудочками сердца. В норме ее толщина должна быть восемь-одиннадцать миллиметров. У вашего сына…

Я активировал измерительную функцию, провел линию от одного края стенки до другого.

— Двадцать семь миллиметров в базальном отделе. Двадцать пять в среднем сегменте. Это почти в три раза больше нормы!

— Асимметричная гипертрофия! — Ерасов водил пальцем по экрану, бормоча как в трансе. — Смотрите! Задняя стенка левого желудочка — всего двенадцать миллиметров! А перегородка — гигантская! Соотношение больше двух к одному! Классическая картина!

Он повернулся ко мне, и в его глазах больше не было враждебности — только смесь восхищения и профессионального восторга.

— Коллега Разумовский, вы абсолютно правы! Но это еще не все! Смотрите — систолическое движение передней створки митрального клапана!

Я переключил в M-режим через митральный клапан.

— SAM-синдром, — кивнул я. — Систолическое движение кпереди. Передняя створка в систолу присасывается к гипертрофированной перегородке.

— Что создает динамическую обструкцию выносящего тракта левого желудочка! — Ерасов был как ребенок, получивший новую игрушку. — Покажите градиент! Нужен постоянно-волновой допплер!

Я переключил режим, установил контрольный объем в выносящем тракте левого желудочка.

— Седая моя голова… — Ерасов схватился за голову. — Пиковый градиент восемьдесят шесть миллиметров ртутного столба! В покое! Это же тяжелая обструкция.

— Я ничего не понимаю! — взорвался Ушаков. — Говорите по-человечески! Что с моим сыном⁈ Какие градиенты⁈ Какие синдромы⁈

Фырк, который снова осмелел и выбрался из-под стола, хихикнул у меня на плече.

— Лекари и их птичий язык! Специально придумали, чтобы пациенты чувствовали себя идиотами и платили больше!

— Не совсем так, но доля правды в этом есть, — мысленно ответил я.

Я отложил УЗИ-датчик, вытер гель с груди Максима и повернулся к Ушакову. Теперь мне нужно было стать не диагностом, а переводчиком.

— Граф, давайте я объясню простыми языком. Представьте сердце как насос. Четыре камеры, которые последовательно сокращаются и перекачивают кровь.

Я показал на своей груди, рисуя в воздухе контуры.

— Правое предсердие принимает венозную, «отработанную» кровь от всего тела. Правый желудочек качает ее в легкие, чтобы насытить кислородом. Левое предсердие принимает эту свежую, обогащенную кислородом кровь из легких. И, наконец, левый желудочек — самая мощная мышца — качает ее под большим давлением по всему телу, к каждому органу, к каждой клетке.

— Это я понимаю. Дальше?

— Между правым и левым желудочками есть мышечная стенка — перегородка. В норме она должна быть тонкой и эластичной. У вашего сына эта стенка аномально, чудовищно толстая. Почти в три раза толще нормы. Это врожденное генетическое заболевание, которое передается по наследству.

— Но он же всегда был абсолютно здоров! Проходил все медкомиссии для спортивной секции! Никогда ни на что не жаловался!

— Потому что его молодой, сильный организм до поры до времени компенсировал этот дефект. Но сегодня…

Я сделал паузу для драматического эффекта, давая ему осознать весь ужас ситуации.

— Удар по голове вызвал сильнейший стресс. В кровь произошел мощнейший выброс адреналина и других стрессовых гормонов. Сердце начало биться чаще и гораздо сильнее. Но из-за утолщенной перегородки выход из левого желудочка, через который кровь должна поступать в аорту, резко сузился. Сердце пытается качать сильнее, а выход почти перекрыт.

Ерасов подхватил, видимо, не в силах молчать от профессионального азарта:

— И это спровоцировало острую левожелудочковую недостаточность! Отек легких! А потом, из-за кислородного голодания самого миокарда, — фибрилляцию желудочков! Блестящая, просто блестящая диагностика, коллега!

Он повернулся к Ушакову.

— Ваше сиятельство, лекарь Разумовский только что спас жизнь вашему сыну. Если бы мы продолжали лечить травму головы, упустив истинную причину…

— Он бы умер, — закончил я за него ровным, безэмоциональным тоном. — При следующем стрессе. Может, завтра, на экзамене. Может, через неделю, на тренировке. Но это случилось бы обязательно. Драка просто стала спусковым крючком для бомбы, которую он носил в своей груди с самого рождения.

Ушаков побледнел.

Его лицо из багрового стало пепельно-серым. Он медленно опустился на стул, который кто-то из охранников предусмотрительно подставил ему под колени.

— Вы хотите сказать… мой сын мог умереть в любой момент?

— Более того, — я посмотрел на Ушакова. — Вам повезло, что это случилось именно сегодня. Именно здесь. Именно сейчас.

— ПОВЕЗЛО⁈ — граф вскочил со стула, его глаза снова вспыхнули яростью. — Мой сын чуть не умер, а вы говорите — повезло⁈

— Да, повезло, — я ответил жестко, не отводя взгляда. — Потому что если бы не драка с Альбертом фон Штальбергом, если бы приступ не случился на приеме в доме барона, где я по чистой случайности оказался рядом, если бы я не удержал вашего сына на «Искре» до приезда скорой — он был бы мертв. Просто упал бы переживая расставание с девушкой или еще что-то и умер. И никто бы не понял, отчего.

Тишина.

— До приезда скорой? — Ерасов повернулся ко мне, его лицо выражало абсолютное неверие. — Вы держали пациента в состоянии фибрилляции желудочков на чистой «Искре» До приезда скорой?

— Больше десяти минут, — кивнул я.

— Это невозможно! — Ерасов схватился за голову. — Максимальное документированное время поддержания жизни «Искрой» при остановке сердца — три минуты! И то, Магистр-целитель после этого месяц в коме провел! Выгорание магических каналов четвертой степени!

— Ну, я не в коме, — я пожал плечами. — Правда, «Искра» выжжена подчистую. Даже легкое тепло не сгенерирую.

Фырк, невидимый для остальных, встал на задние лапки на моем плече, гордо выпятив свою пушистую грудь.

— Вот он какой, мой двуногий! Герой! Спаситель! Десять минут держал! Рекорд мира! Нужно в Книгу рекордов Гильдии записать!

Шипа, наблюдавшая со стороны с невозмутимым видом, фыркнула.

— И чуть не умер при этом. Я чувствую — твои магические каналы на волоске от полного, необратимого выгорания. Еще немного, и стал бы магическим инвалидом навсегда.

— Знаю, — мрачно согласился я. — Но выбора не было.

— Как вы это сделали? — Ерасов смотрел на меня с благоговением. — Это же за гранью человеческих возможностей!

— Адреналин. Упрямство. И четкое понимание, что если я отпущу — парень умрет.

— Так а что теперь? — голос Ушакова был надломленным, полным страха. Он смотрел то на меня, то на Ерасова. — Это лечится? Нужна операция? Пересадка сердца?

Я переглянулся с Ерасовым. Тот едва заметно кивнул — мол, давай, объясняй, у тебя лучше получается.

— Граф Ушаков, — я присел на край кушетки, потому что сил становилось все меньше. — Я буду с вами предельно честен. Гипертрофическая кардиомиопатия неизлечима. Это генетическое заболевание, мутация в генах, которые кодируют белки сердечной мышцы. Мы не можем изменить генетику. Пока не можем.

Лицо Ушакова стало серым. Руки, лежавшие на коленях, задрожали.

— То есть мой сын… обречен?

— НЕТ! — я поднял руку, мой голос стал тверже. — Не обречен. Совсем нет. При правильном, постоянном лечении люди с ГКМП живут долгую, практически полноценную жизнь. Да, с определенными ограничениями. Да, под постоянным наблюдением. Но живут.

— Что… что нужно делать?

Ерасов подошел ближе, включился в разговор, его голос был уже не голосом разгневанного администратора, а голосом опытного реаниматолога.

— Первое — медикаментозная терапия. Пожизненная. Бета-блокаторы — это препараты, которые снижают частоту сердечных сокращений и их силу. Сердце начинает работать спокойнее, экономнее. Это уменьшает обструкцию выносящего тракта и снижает риск аритмий.

— Конкретно — бисопролол или метопролол, — добавил я. — Начнем с малых доз, будем медленно титровать под контролем ЧСС и артериального давления.

— Второе — антиаритмические препараты при необходимости, — продолжил Ерасов. — Амиодарон или соталол. Для профилактики жизнеугрожающих нарушений ритма.

— Третье, и самое важное, — я поднял палец. — Имплантация кардиовертера-дефибриллятора. ИКД.

— Это что, как кардиостимулятор? — хмуро спросил Ушаков.

— Похоже, но намного умнее, — объяснил я. — Кардиостимулятор нужен, когда сердце бьется слишком медленно. А ИКД — это ваша страховка от внезапной смерти. Устройство размером со спичечный коробок имплантируется под кожу, обычно под левую ключицу. От него идут тонкие электроды прямо в камеры сердца.

Пока я объяснял, Ерасов нашел на планшете изображение ИКД и показывал графу схему.

— ИКД постоянно мониторит сердечный ритм, — говорил он. — Двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. И если, не дай бог, снова начнется опасная аритмия — желудочковая тахикардия или фибрилляция — устройство автоматически нанесет спасительный электрический разряд. Как дефибриллятор, только внутренний. Мгновенно и без посторонней помощи.

— Это… это больно? — дрогнул граф.

— Пациент может почувствовать удар, если будет в сознании, —кивнул я. — Как сильный толчок в грудь. Неприятно, но это спасает жизнь.

— Это персональный реаниматолог, который всегда с тобой, — добавил Ерасов с ноткой восхищения в голосе. — Гениальное изобретение. Оно уже спасло тысячи жизней.

— И… он сможет жить нормальной жизнью? — в голосе Ушакова появилась слабая, дрожащая нотка надежды.

— С ограничениями, — я решил быть честным до конца. Нельзя давать ложных обещаний. — Никакого профессионального спорта. Никаких соревнований, пиковых нагрузок, где пульс зашкаливает. Физическая активность — только умеренная, под постоянным контролем частоты сердечных сокращений. Теннис, фехтование — придется забыть. Навсегда.

Лицо Ушакова снова помрачнело.

— Но учиться, работать, путешествовать — все это абсолютно возможно, — поспешил добавить Ерасов, подхватывая мою мысль. — Создать семью, иметь детей — тоже. Правда, детей нужно будет обязательно обследовать, болезнь, как сказал коллега Разумовский, наследственная.

— Вероятность передачи каждому ребенку — пятьдесят процентов, — уточнил я. — Аутосомно-доминантный тип наследования.

— Многие известные и очень успешные люди живут с ГКМП, — сказал Ерасов. — Просто не афишируют. Политики, крупные бизнесмены, даже артисты. При правильной, пожизненной терапии и соблюдении рекомендаций продолжительность жизни практически не отличается от здоровых людей. Главное — знать своего врага в лицо. А вы теперь его знаете. Благодаря этому молодому человеку.

Ушаков долго молчал.

Он смотрел на сына, лежащего без сознания на кушетке. На его бледное, почти детское лицо. Потом медленно повернулся к своей охране, которая все это время неподвижно стояла у выломанной двери.

— Выйдите.

— Но, граф… — начал было начальник охраны.

— ВСЕ ВОН! — рявкнул Ушаков. — НЕМЕДЛЕННО!

Охранники, привыкшие к такому тону, переглянулись и молча вышли в коридор, плотно прикрыв за собой остатки двери. В кабинете остались только мы вчетвером — я, Ерасов, Ушаков и Пестрякова, которая все это время тихо стояла у стола, наблюдая за происходящим.

Ушаков подошел к сыну. Взял его за руку. Максим был все еще без сознания — последствия седации после реанимационных мероприятий.

— Это мой единственный сын, — сказал граф тихо, почти шепотом, ни к кому конкретно не обращаясь. — Единственное, что у меня осталось после смерти жены.

Он погладил Максима по волосам. Жест был неожиданно нежным, почти трепетным для такого жесткого, властного человека.

— Мария умерла три года назад. Рак яичников. Четвертая стадия. Метастазы везде — печень, легкие, кости. Я возил ее по лучшим клиникам мира. Германия, Швейцария, Израиль, США. Потратил миллионы. Буквально миллионы. Не в переносном смысле. Экспериментальные методы, таргетная терапия, иммунотерапия… Все без толку.

Его голос дрогнул.

— Она умерла у меня на руках. В хосписе. Под морфином, потому что боль была невыносимой. Последнее, что она сказала мне, было: «Береги Максима».

Ушаков медленно повернулся к нам. В его глазах больше не было гнева. Только бездонная усталость и боль.

— Если бы Максим умер… Если бы я потерял и его… Мне незачем было бы жить. Понимаете? Совсем незачем. Деньги, власть, положение — все это ничто, просто пыль, если у тебя нет семьи.

— Понимаю, — тихо кивнул я.

Еще как понимаю.

Фырк неслышно перебрался с аппарата мне на плечо и прижался теснее к шее. Ему тоже было грустно.

— Лекарь Разумовский, — Ушаков шагнул ко мне и протянул руку. — Илья, если позволите. Простите меня. Я вел себя как последний мудак. Оскорблял вас, унижал, называл недоучкой, угрожал судом, тюрьмой…

Я пожал его руку. Крепкое, искреннее рукопожатие.

— Забыли, граф. Вы защищали сына. Любой отец на вашем месте поступил бы так же. Или даже жестче.

— Нет, не любой. Нормальный человек слушал бы лекарей. Доверял бы профессионалам. А я… я чуть не помешал вам поставить правильный диагноз. Если бы не ваша настойчивость, если бы вы сдались…

— Я никогда не сдаюсь, когда речь идет о жизни пациента, — сказал я твердо. — Это принцип.

— И еще, — Ушаков криво улыбнулся. — Получается, драка с молодым фон Штальбергом… спасла Максиму жизнь? Если бы не она, мы бы никогда не узнали о болезни?

— Именно так. Альберт фон Штальберг, сам того не зная, спас вашего сына. Спровоцировал кризис в контролируемых условиях, где была возможность оказать ему помощь.

— Парадокс, — покачал головой Ушаков. — Чуть не убил и одновременно спас.

Он помолчал, потом добавил:

— Я прослежу, чтобы с Альбертом ничего не случилось. Никакого уголовного дела не будет. Более того — я извинюсь перед ним и бароном. Это я спровоцировал ту ссору.

— Это будет правильно, — кивнул я.

— Коллега Разумовский, — Ерасов подошел ко мне и протянул руку. — Позвольте выразить вам свое профессиональное и человеческое восхищение. Это была блестящая, просто гениальная диагностика. Я бы никогда не додумался проверить сердце при такой явной черепно-мозговой травме.

— Туннельное зрение, — я пожал его руку. — Профессиональная деформация. Бывает со всеми, даже с лучшими. Мы видим очевидное и перестаем искать скрытое.

— Нет, не со всеми. У вас особый дар. Ваши баллы на квалификационном экзамене — это не случайность. Это признак гения.

Если бы он знал, что мой «гений» — это просто опыт из прошлой жизни, помноженный на знания медицины XXI века… Для них это магия, для меня — рутина.

— И еще, — Ерасов понизил голос. — Десять минут поддержания жизни «Искрой»… Это за гранью возможного. Как вы это сделали?

— Не знаю. Пока не знаю, — ответил я. — Адреналин, упрямство. И четкое понимание, что если я отпущу — парень умрет. А это недопустимо.

— Вы герой, коллега. Настоящий герой. И я сочту за честь пропустить с вами стаканчик чая.

— Александр Николаевич, — я посмотрел на него сверху вниз, — я надеюсь, у Виолетты Архиповны не будет проблем из-за всего этого? Погоня по больнице, сломанная дверь…

Ерасов махнул рукой.

— Не беспокойтесь. С дверью я разберусь сам. Спишу на аварийную ситуацию. Экстренная транспортировка пациента в критическом состоянии. А Пестрякова… — он посмотрел на нее с уважением. — Она показала себя настоящим лекарем. Не побоялась нарушить протокол ради спасения жизни. Это дорогого стоит.

Пестрякова покраснела от похвалы.

— Я просто… просто чувствовала, что мы делаем правильное дело.

— И чувство вас не обмануло, — кивнул Ерасов. — Я попрошу главврача, что поблагодарили. И может быть дали повышение. Такие лекари нам нужны.

Я встал, потянулся. Тело ныло от магического истощения, в глазах плыли черные точки.

— Если позволите, я пойду. Вы теперь знаете диагноз, знаете план лечения. Максим в надежных руках.

— Лекарь Разумовский! — окликнул меня Ушаков.

Я обернулся у двери.

— Спасибо. За сына. За урок смирения. За все.

— Не за что, граф. Я просто делал свою работу.

— Нет, — он покачал головой. — Вы делали гораздо больше. Вы боролись за чужую жизнь так, будто это была ваша собственная. Это большая редкость в наше время.

Я кивнул и вышел в коридор.

За спиной остался мир, который я только что перевернул с ног на голову. Враги стали союзниками, ненависть сменилась благодарностью.

Я чувствовал себя выжатым, как лимон, но на душе было странное, тихое умиротворение. Я сделал все, что мог. И даже больше.

За мной вышла Пестрякова. Мы молча пошли к лифту. Охрана Ушакова, до этого стоявшая стеной, расступилась, провожая нас взглядами.

Только когда двери лифта закрылись, отрезая нас от внешнего мира, Пестрякова заговорила:

— Я все еще не могу поверить, что мы это сделали. Погоня по больнице, выломанная дверь, похищение сына министра…

— Спасение пациента, — мягко поправил я.

— Да, конечно. Спасение.

— Можно личный вопрос?

— Валяйте.

— Почему вы не бросили все? В лифте, когда за нами гнались Ерасов и Ушаков. Вы могли просто сказать — я лекарь, выполняю свой долг, а дальше что хотите со мной делайте. А я бы подтвердила. Свалили бы всю юридическую ответственность на меня. Я — штатный сотрудник этой больницы. Мне бы грозило увольнением, но не тюрьмой. А вас могли обвинить во всем.

Она не понимает, что если идешь, то нужно идти до конца. В любой ситуации. Особенно когда знаешь, что ты прав и правда на твоей стороне. Если бы Ушаков нас тогда поймал, он бы и слова не дал сказать. Таким людям нужно все доказывать делом.

— Знаете, Виолетта Архиповна, есть моменты, когда ты четко понимаешь — это твой шанс. Шанс спасти жизнь. Не чей-то другой, а именно твой. И если ты упустишь его из-за трусости, формальностей или желания подстраховаться — ты себе этого никогда не простишь. Будешь просыпаться по ночам и думать: «А что, если бы я тогда рискнул?».

Она кивнула.

— Я тоже это почувствовала. Всю эту безумную гонку у меня было стойкое ощущение правильности происходящего. Как будто мы делаем именно то, что должны.

Лифт приехал на третий этаж. Мы вышли.

— А ведь это и есть суть нашей работы — спасать жизни, — продолжила Пестрякова, пока мы шли по тихому коридору. — Мы иногда забываем об этом. Погрязаем в бумагах, отчетах, протоколах. Целительство превращается в конвейер — принял, назначил, выписал. А сегодня…

Она улыбнулась.

— Сегодня вы вдохнули жизнь в эту рутину. Напомнили, зачем мы все здесь. У меня всегда все было по порядку, под контролем, строго по инструкции. Двенадцать лет одно и то же. Скучно, но спокойно, стабильно. А тут — адреналин, погоня, настоящее спасение! Как в кино про лекарей!

— Только в кино не показывают последствия, — усмехнулся я. — Магическое истощение, почти выгоревшие каналы, трясущиеся руки…

— Зато показывают героев. А вы сегодня — герой. Без всяких преувеличений.

Герой с невидимым бурундуком на плече и призрачной кошкой в свите. Специфический набор.

Фырк важно выпятил свою пушистую грудь.

— Слышал, двуногий? Ты герой! А я — верный спутник героя! Санчо Панса при Дон Кихоте! Ватсон при Холмсе!

Шипа, бесшумно шедшая рядом, фыркнула.

— Скорее Моська при слоне. Которая обделалась от страха, увидев меня.

— Я не обделался! Я произвел стратегическое отступление для перегруппировки сил!'

— Ага, со скоростью звука и мысленными воплями «Мамочка!»

— Тихо вы оба, — осадил их я.

Мы вошли в палату триста двенадцать.

Барон фон Штальберг сидел на кровати, полностью одетый — идеально завязанный костюм, галстук, даже блестящие запонки на манжетах.

Вероника находилась в кресле у окна, нервно теребя край своего вечернего платья. Атмосфера в комнате была наэлектризована ожиданием.

Как только я переступил порог, она вскочила.

— Илья! Наконец-то! — она бросилась ко мне, ее глаза были полны тревоги. — Ну что⁈ Что там⁈ Все в порядке⁈ Мы тут уже извелись! Барон уже хотел звонить главврачу!

— Все хорошо, — я поднял руки в успокаивающем жесте и, несмотря на дикую усталость, улыбнулся. — Диагноз поставлен, лечение назначено, парень будет жить. Можем ехать домой.

— Как же хорошо! — Вероника обняла меня, крепко прижавшись.

Я обнял ее в ответ, вдыхая запах ее волос.

Только сейчас, в тепле ее объятий, я почувствовал, насколько был напряжен. Словно стальная пружина, сжатая до предела, наконец-то начала медленно разжиматься.

Весь адреналин, вся концентрация, вся воля, которые держали меня на ногах последние часы, ушли, оставив после себя лишь всепоглощающую усталость. Я чуть не пошатнулся, но Вероника, почувствовав это, обняла меня еще крепче, поддерживая.

— Эй, двуногий, ты сейчас прямо на нее рухнешь! — обеспокоенно пискнул Фырк у меня в ухе. — Может, присядешь? Или лучше приляжешь?

— Держусь, — мысленно ответил я, опираясь на Веронику. — Но ты прав. Батарейка на нуле.