Глава 12

Все понимающе посмотрели на меня, и замолчали.

— А Серебряный? — спросила Кристина, нарушив наступившую тишину. — Он вылечил Яну?

— Не знаю, — покачал головой я. — Как раз собирался пойти к ней. Должен был уже.

Если Серебряный сдержит слово. Все с Яной будет хорошо.

А еще если он не предаст. Если не присвоит все лавры себе. То мы и победим «Стекляшку». Слишком много «если». Но выбора не было. Он был нашим единственным выход «наверх». Приходилось доверять социопату. Ирония судьбы.

— А сейчас, — продолжил я, стараясь говорить бодро, хотя каждое слово давалось с трудом. — Всем по домам. Спать. Есть. Восстанавливаться. Это приказ главного героя дня.

Все устало засмеялись. Напряжение спало, и на смену ему пришла тяжелая, свинцовая усталость.

— А ты? — Вероника подошла ко мне, ее рука нашла мою. Теплая, живая, настоящая.

— А я к Яне.

— Только недолго, прошу тебя. Ты должен отдохнуть.

Пока команда собиралась я пошел к Яне. Она все еще лежала в отдельной палате реанимации, тихая и неподвижная.

Вокруг нее царил идеальный порядок — свежее белье, работающие мониторы, капельница с питательным раствором. Но сама она оставалась в глубокой коме, запертая в собственном разуме.

Я встал у кровати, активируя Сонар.

Но… что это? Отек мозга, который я видел в прошлый раз, спадает. Медленно, но уверенно. Нейронные связи, разорванные ментальной атакой на её мозг, начинают восстанавливаться!

Слабые, едва заметные импульсы пробегали по коре головного мозга, как первые ручейки после засухи. Серебряный не обманул меня и уже провел ритуал.

И это естественное восстановление, которое началось после.

Я достал телефон. Нашел номер Серебряного. Нажал вызов. Длинные, мучительные гудки. Никто не отвечал.

Либо уже в поезде и вне зоны доступа, либо… либо он просто игнорирует меня. Если он обманул, я его из-под земли достану. Но сейчас… сейчас у меня просто не было сил на злость. Только глухая, всепоглощающая усталость. Разберемся завтра. Сначала — отдых.

Я нашел Веронику в коридоре, где она ждала меня и мы все вместе направились к выходу. Вышли из больницы — усталые, счастливые, опустошенные. Осенний вечер встретил нас промозглым холодом и густым, молочным туманом. Не спеша пошли домой

На углу тускло светилась вывеска круглосуточного магазина. «Продукты 24 часа» — криво написанные неоновые буквы, половина из которых не горела. Типичный ларек на окраине — все необходимое и ничего лишнего.

— Зайдем? — предложила Вероника. — Есть хочется ужасно. Дома шаром покати, я вчера не успела в магазин сходить.

Еда. Простая человеческая потребность, которую я игнорировал последние сутки. Сейчас, когда адреналин окончательно отпустил, желудок напомнил о себе болезненным спазмом.

Когда я последний раз нормально ел? Позавчера? Кажется, это был бутерброд в ординаторской. Или это было вчера? Дни слились в один бесконечный, изматывающий марафон.

— Давно пора, двуногий! — раздался в голове заботливый, но ехидный голос Фырка. — Еще час — и ты начнешь жевать собственный халат от голода! А он, между прочим, не стираный.

Мы зашли. Магазинчик встретил нас волной тепла и божественным запахом свежей выпечки и пряностей. За прилавком дремал продавец — пожилой узбек в выцветшей тюбетейке, положив голову на скрещенные руки. Услышав скрип двери, он встрепенулся, протер глаза и тут же заулыбался, сверкнув золотыми зубами.

Мы взяли курицу — золотистую, с хрустящей корочкой, источающую умопомрачительный запах. Свежие овощи — упругие помидоры, пахнущие летом, хрустящие огурцы, пучок кинзы и укропа. Горячий лаваш. Кусок сулугуни. И несколько красных, глянцевых яблок, пахнущих осенним садом.

— И вот это, — Вероника решительно поставила на прилавок пыльную бутылку вина. Красное, сухое, не особо дорогое, но и не дешевое.

— Праздник? — старик-продавец подмигнул, ловко пробивая наши покупки на стареньком аппарате.

— Да, — Вероника устало, но счастливо улыбнулась. — Празднуем жизнь.

— Хороший праздник! — одобрил продавец, упаковывая все в пакет. — Самый лучший! Жизнь — это дар. Нужно радоваться каждому дню!

Мудрость простого человека, сказанная без всякого пафоса. Радоваться каждому дню. Мы, лекари, видим смерть так часто, что разучились радоваться жизни, воспринимая ее как должное.

А она — чудо. Каждое биение сердца, каждый вдох, каждое мгновение сознания — невероятная, статистически маловероятная удача в холодной, безразличной вселенной.

Дома было тепло и тихо. Вероника включила свет на кухне, а я, бросив пакеты на пол, побрел в душ. Нужно было смыть с себя эти сутки — пот, больничные запахи и усталость.

Горячая вода — величайшее изобретение человечества. Я стоял под упругими струями, подставив лицо, и чувствовал, как напряжение, сковавшее мышцы стальным корсетом, медленно уходит.

Плечи расслабились, спина перестала ныть. Я смывал с себя ответственность за чужую жизнь. Временно. Завтра она вернется, никуда не денется. Но сейчас, в эти несколько минут, я был просто уставшим человеком под горячим душем.

На кухне Вероника уже накрыла на стол. Курица, разделанная на аппетитные куски, лежала на большом блюде. В салатнице пестрели свежие овощи. Нарезанный лаваш, сыр. Два бокала. Бутылка вина была откупорена и, как говорят сомелье, «дышала».

— За что выпьем? — спросила она, разливая по бокалам темно-рубиновую жидкость.

— Даже не знаю. За жизнь? За победу? За удачу?

— За нас, — просто предложила она, поднимая свой бокал. — За то, что мы вместе прошли через это. И остались людьми.

— За нас.

Бокалы соприкоснулись с тихим, мелодичным звоном. Вино было терпким, с легкой кислинкой. Обычное столовое вино из обычного магазина. Но сейчас, в этот момент, оно казалось божественным нектаром.

Первый глоток алкоголя после такого напряжения ударил в голову как кувалда. Мир слегка поплыл, но это было приятное, расслабляющее

Ели мы молча, медленно, смакуя каждый кусок. Соленая, пряная корочка курицы хрустела на зубах. Сочные помидоры взрывались во рту летней свежестью. Хлеб был мягким, еще теплым.

— Другое дело! — раздался в голове довольный голос Фырка, который, видимо, тоже наслаждался процессом на каком-то своем астральном уровне. — А то я уже думал, ты начнешь фотосинтезом питаться, как комнатное растение! Ешь, двуногий, ешь! Тебе нужны калории, чтобы твой гениальный мозг не усох до размеров грецкого ореха!

— Ой! — Вероника вдруг хлопнула себя по лбу, отчего я едва не подпрыгнул. — Я же совсем забыла!

— М-м? — промычал я, дожевывая кусок курицы, который, казалось, был лучшим из всего, что я ел в этой жизни.

— Папа! Папа звонил вчера!

Кусок курицы, который я с таким наслаждением жевал, застрял в горле. Я закашлялся, схватив бокал с вином и сделав большой глоток.

— Так. И? — выразительно посмотрел на неё я.

— Он приедет завтра. Остановится в моей старой квартире. Я оставила ключи у консьержки. Будет просто приходить в гости. Не переживай, он не будет жить с нами.

Хоть что-то. Жить под одной крышей с алкоголиком, хоть и бывшим— удовольствия мало. Мне хватало всего и на работе.

— Ты не рад? — Вероника нахмурилась, заметив, видимо, отсутствие восторга на моем лице.

— Рад. Просто… неожиданно. И я устал. Не уверен, что смогу произвести хорошее впечатление.

— Ты только что спас ребенка от смертельной болезни. Нашел лекарство от чумы. Ты герой дня. Какое еще впечатление тебе нужно произвести?

Герой. Она сказала это так просто. А я чувствовал себя выжатым лимоном. Солдатом после боя, который чудом выжил, но понимает, что впереди еще вся война. Героизм — это для плакатов. В реальности — это просто работа на пределе, когда у тебя не остается другого выбора.

— Я просто лекарь, Вероника. Уставший, не выспавшийся, эмоционально выгоревший лекарь.

— Он это оценит, — уверенно сказала она. — Папа уважает профессионалов. А ты — лучший лекарь, которого я знаю.

— Ладно, — я тяжело вздохнул. — Познакомимся получше завтра.

— Вот и правильно! — Вероника встала, подошла ко мне сзади и обняла за плечи. — А сейчас — спать. Ты еле держишься на ногах.

— А ты?

— И я. Вместе. Обниматься и спать до утра.

Обниматься и спать. Простые человеческие радости, которых я был лишен последние сутки. А может, и дольше. Эпидемия отнимает не только жизни — она крадет нормальность.

Превращает лекарей в солдат на передовой. А солдатам не положено обниматься и спать до победы. Но сегодня — можно. Сегодня я не лекарь. Сегодня я просто уставший мужчина, который отчаянно хочет спать рядом с любимой женщиной.

Мы легли прямо так, в домашней одежде. Вероника прижалась ко мне, положила голову на плечо. Ее волосы пахли шампунем с ароматом яблок и чем-то еще, неуловимо ее — теплым, родным запахом.

Сон накатил как цунами. Черная, теплая волна без сновидений и тревог. Сон человека, дошедшего до самого края и переступившего через него.

Будильник вырвал меня из глубокого сна ровно в шесть тридцать.

Вероника еще спала, свернувшись клубочком под одеялом и что-то бормоча во сне. Я тихо выскользнул из постели, стараясь ее не разбудить.

Быстрый душ — ледяная вода на лицо, чтобы проснуться окончательно. Кофе — двойной, черный, горький как лекарство. Бутерброд с сыром, проглоченный на ходу — топливо для организма, не более.

На улице было солнечно, но обманчиво холодно. Осень показывала свой характер — ночные заморозки, утренний иней на траве, пронизывающий до костей ветер.

Дорога до больницы заняла пятнадцать минут быстрым шагом, холодный воздух прочистил голову и окончательно прогнал остатки сна. Я снова был готов к бою.

С каждым шагом по гулким коридорам больницы я просыпался окончательно. Человек во мне, жаждущий сна и покоя, уступал место лекарю. Мозг, отдохнувший за ночь, заработал с привычной, холодной четкостью, выстраивая план на день.

В реанимации меня уже ждали. Дежурная смена — Кашин, Валентина Петровна, молоденькая ординаторша Катя.

— Илья Григорьевич! — она улыбнулась мне почти тепло. — Как хорошо, что вы пришли. Нужно обсудить план дальнейшего лечения.

— Доброе утро, — кивнул я. — Давайте сначала пациента посмотрим, а потом будем строить глобальные планы.

Приоритеты. Всегда приоритеты. Сначала — конкретный больной, который лежит перед тобой. Потом — спасение человечества. Иначе можно увлечься стратегией, потерять фокус и наделать фатальных ошибок в тактике.

Я подошел к кровати. Мишка не спал. Он лежал с открытыми глазами и внимательно рассматривал узоры из трещин на потолке. Дети в больнице часто этим занимаются от скуки, превращая дефекты штукатурки в драконов и замки.

Увидев меня, он попытался улыбнуться. Интубационная трубка в горле мешала, но глаза — ясные, осмысленные — улыбнулись совершенно отчетливо.

В сознании. Адекватен. Узнает. Прекрасно!

Мозг, мой главный страх, точно не пострадал. Когнитивные функции были сохранены. Это уже была половина победы. Он все понимал. Он боролся. Он хотел жить. Это самое главное. Медицина бессильна, если пациент сдался.

— Привет, чемпион! — я присел на край кровати, стараясь, чтобы мой голос звучал мягко и ободряюще. — Как себя чувствуешь? Если хорошо — моргни два раза.

Мишка сосредоточенно, очень старательно моргнул два раза. Четко, осознанно.

— Отлично! Что-нибудь болит? Если да — моргни один раз, если нет — два.

Два уверенных моргания.

Не болит. Хороший признак. Значит, тотальное воспаление спадает, поврежденные ткани начинают восстанавливаться. Боль — это сигнал тревоги, крик организма о повреждении. Нет боли — нет острого, агрессивного процесса.

— Молодец. Сейчас я тебя внимательно посмотрю, а потом расскажу, как мы будем возвращать тебя домой, к родителям. Хочешь домой?

Два частых, восторженных моргания и слабая попытка кивнуть, насколько позволяла трубка.

— Конечно хочешь. Скоро, обещаю. Но сначала нужно еще немного подлечиться.

Я провел полный осмотр. Аускультация легких — хрипы значительно уменьшились. В верхних долях дыхание было уже почти чистым, в средних — лишь единичные сухие хрипы на выдохе.

В нижних долях — еще слышались влажные, но уже не такие обильные, как вчера. Легкие очищались. Медленно, но верно. Но я слышал и другое.

Крепитация. Тихий, сухой треск, похожий на хруст снега под ногами. Признак начинающегося фиброза. Рубцы. Это навсегда.

— Итак, коллеги, — обратился я к команде, выпрямляясь. — Давайте обсудим план восстановления.

Мы собрались у сестринского поста. Я взял планшет, на котором Катя вела протокол, и открыл чистую страницу, начав чертить схему.

— День первый-второй — сегодня и завтра. Продолжаем ЭКМО, но на минимальных параметрах. FiO2 снижаем до сорока процентов, поток — до пятидесяти от расчетного. Задача — дать легким и сердцу возможность работать самостоятельно, но со страховкой. Мы как бы учим их заново дышать и качать кровь.

Я нарисовал график. Ось X — время, ось Y — параметры поддержки. Плавная нисходящая кривая — постепенное снижение зависимости от аппаратов.

Кашин внимательно следил за моими пояснениями, его лицо было серьезным и сосредоточенным.

— А если будет десатурация при снижении?

— Тогда немедленно возвращаемся на предыдущий уровень поддержки и ждем еще сутки. Торопиться нам некуда. Лучше медленно, но верно. Любая спешка сейчас может привести к срыву компенсации.

— Медикаментозная терапия? — спросила Валентина Петровна, уже готовя блокнот для записей.

— Продолжаем антифибротическую терапию. N-ацетилцистеин — сто пятьдесят миллиграммов на килограмм в первые сутки, потом снижаем до ста. Добавляем пентоксифиллин — он улучшает микроциркуляцию и, по некоторым данным, снижает активность фибробластов. Преднизолон — начинаем с двух миллиграммов на килограмм, снижаем на ноль-пять миллиграмма каждые три дня. Резко отменять нельзя — получим синдром отмены.

Конкретные препараты, конкретные дозы. Никаких «примерно» или «по ситуации». В реанимации нужна математическая точность. Ошибка в одном нуле после запятой может стоить жизни.

— Кардиопротекторы?

— Обязательно. Предуктал — тридцать пять миллиграммов два раза в день. Милдронат — двести пятьдесят миллиграммов в сутки внутривенно. И верошпирон — двадцать пять миллиграммов для профилактики ремоделирования миокарда.

— Это же почти взрослые дозы, — заметила Катя, удивленно подняв брови.

— Уменьшенные в два раза, — пояснил я. — Для его веса — двадцать килограммов — самое то. И помните, он перенес критическое состояние. Его организм сейчас работает на таких предельных режимах, как у взрослого спортсмена на финише марафона.

Детская реанимация — это всегда высшая математика. Формулы, коэффициенты, миллиграммы на килограмм. Но за каждой цифрой — хрупкая, уникальная жизнь.

Одна ошибка в расчетах — и ты из спасителя превращаешься в убийцу. Я это знал слишком хорошо. И не собирался ошибаться. Не сегодня.

— День третий, — продолжил я, проводя на планшете новую черту. — Если динамика положительная — а она будет, я это видел — отключаем оксигенатор ЭКМО. Оставляем только насосную поддержку. Проверяем, справляются ли легкие сами.

— На сколько? — спросил Кашин, уже делая пометки в своем блокноте.

— Начнем с двух часов. Если сатурация держится выше девяноста двух процентов — увеличиваем до четырех. К концу дня — полное отключение оксигенации.

— Рискованно, — покачала головой Катя.

— Вся реанимация — это непрерывный, управляемый риск, — возразил я. — Но чем дольше ребенок на ЭКМО, тем выше вероятность фатальных осложнений. Тромбозы, кровотечения, инфекции. Это палка о двух концах: спасает жизнь, но может и отнять. Нужно найти идеальный баланс между поддержкой и самостоятельностью и вовремя убрать этот «костыль».

Обвел всех взглядом. Они согласно кивнули, обозначая, что не спорят и не будут.

— День четвертый-пятый, — я нарисовал следующий этап. — Полное отключение от ЭКМО. Переводим на обычную ИВЛ. И сразу начинаем респираторное отлучение — постепенно снижаем параметры, даем ему «окна» спонтанного дыхания.

— Экстубация?

— Если все пойдет по плану — день пятый-шестой. Но не будем торопиться. Реинтубация — это всегда травма. Физическая и психологическая. Помню случай в… — чуть не сказал, «в прошлой жизни»… — О котором читал. Мальчик, восемь лет, менингит. Поспешили с экстубацией. Через два часа — отек, дыхательная недостаточность, экстренная реинтубация. Сломали два молочных зуба, травмировали гортань. Он выжил, но до конца жизни панически боялся стоматологов и любых трубок во рту. Лучше подержать лишние сутки на ИВЛ, чем рисковать таким.

— После экстубации? — Катя смотрела на меня с таким вниманием, будто я диктовал ей священный текст.

— Долгая дорога домой, — я вздохнул. Самое сложное — не вытащить с того света. Самое сложное — вернуть к нормальной жизни. — Дыхательная гимнастика — начнем с самого простого. Выдохи через трубочку в стакан с водой, надувание воздушных шариков. Потом — спирометрия с нагрузкой. Ходьба, сначала по палате, потом по коридору, потом по лестнице.

Я посмотрел на Мишку через стекло реанимации. Он внимательно смотрел на нас, и в его глазах, казалось, было полное понимание.

— И самое главное, — добавил я, глядя прямо на него. — Психологическая реабилитация. Мальчик пережил околосмертный опыт. В шесть лет. Это травма, которая может остаться на всю жизнь. Нужен хороший детский психолог, арт-терапия, работа с родителями.

Дети после реанимации часто меняются. Становятся тревожными, боятся засыпать — вдруг не проснутся. Боятся больниц, лекарей, любых медицинских процедур. Нужно вернуть ему не только здоровье, но и украденное детство.

— Сколько всего займет реабилитация? — спросила Катя.

— В стационаре — две-три недели. Дома — месяцы. Полное восстановление… — я сделал паузу, подбирая слова. — Полного восстановления не будет. Фиброз легких, последствия миокардита — это навсегда. Но адаптация возможна. Через год он сможет жить почти нормальной жизнью. С ограничениями, но жить.

Жестокая правда. Но родители должны ее знать. Нельзя давать ложных надежд, которые потом обернутся еще большей болью. Их ребенок выжил, но остался инвалидом. Легким, функциональным, способным к полноценной жизни. Но инвалидом. И им придется научиться с этим жить.

— Понятно, — кивнул Кашин. На его лице не было и тени разочарования — только профессиональная решимость. — План принят. Начинаем сегодня?

— Уже начали, — я позволил себе легкую улыбку. Он меня понял.

Я вышел из реанимации с чувством глубокого удовлетворения.

План составлен, лечение идет, команда знает, что делать. Теперь главными лекарствами станут время и терпение. Медицина — это не только экстренные решения и драматические спасения. Это еще и долгая, рутинная, почти незаметная работа по восстановлению.

День за днем, процедура за процедурой, маленький шаг за маленьким шагом. Не так эффектно, как ночная операция, но не менее важно.

В коридоре меня поджидал Киселев. Заведующий хирургией, наш временный начальник, улыбался так широко, что казалось, его лицо вот-вот треснет пополам.

— Илья Григорьевич! — он схватил меня за руку и принялся трясти ее, как старый насос. — Поздравляю! Вся больница гудит! Вы — герой! Спаситель!

— Спасибо, Игнат Семенович. Но давайте без пафоса.

— Как без пафоса⁈ Вы совершили революцию! Нашли лекарство от чумы века! Да это же Нобелевская премия, не меньше!

Нобелевская премия? За расшифровку чужой формулы и безумный риск? Вряд ли. Нобелевский комитет любит фундаментальные, многолетние исследования, а не практическую медицину в полевых условиях.

Хотя… кто знает? В этом мире свои правила.

— Это была командная работа, Игнат Семенович. Без ординаторов, без помощи главврача — ничего бы не было.

— Скромничаете! — Киселев понизил голос, заговорщически наклонившись ближе. — Но вот что странно… До сих пор нет никакого официального заявления. Обычно о таких прорывах трубят на всех углах. Пресса, телевидение, экстренный бюллетень от Гильдии Целителей… а тут — тишина.

Он был прав. Молчание было странным, почти зловещим. Но я не мог рассказать ему о договоренности с Серебряным. О двух днях тишины.

О государственных диверсиях и политических играх. Киселев — хороший хирург, но ужасный сплетник. Разнесет по больнице за час, по городу — за день.

— Так нужно, — уклончиво ответил я.

— Понимаю, понимаю, — закивал он, хотя по его лицу было видно, что он не понимает ровным счетом ничего. — Высокая политика, да? Столичные игры? С этим Серебряным… Ладно, не мое дело. Но если нужна какая-то помощь — хирургическое отделение к вашим услугам! Все, что угодно!

Киселев удалился, довольный собой и оказанным вниманием, а я остался стоять посреди коридора, внезапно ощутив пронизывающий холод, не имеющий отношения к сквознякам.

Странное чувство.

Все поздравляют, восхищаются, называют героем. А я чувствую только глухую, сосущую усталость и беспричинную тревогу. Почему Серебряный не звонит? Прошли почти сутки с его отъезда. Он обещал связаться, как только доберется до столицы и оценит обстановку. Что-то пошло не так? Или он решил нас кинуть, присвоить все лавры и исчезнуть?

— Илья Григорьевич!

Молодая медсестра из приемного покоя бежала ко мне по коридору, размахивая руками так, словно пыталась взлететь.

— Вас срочно ищет Анна Витальевна! Очень срочно! Сказала — как увидите, чтобы сразу к ней!

— Что случилось?

— Не знаю, но она места себе не находит! Вам звонила?

Я полез в карман. Телефон был мертв — холодный черный прямоугольник, не подающий признаков жизни.

Забыл зарядить! Никогда такого не было. Похоже батарея уже приходит в негодность и телефон разряжается сам с собой. Пора покупать новый.

— Спасибо, уже иду к ней.

Кабинет главврача находился в административном крыле.

Дверь кабинета была приоткрыта. Изнутри доносился голос Кобрук — громкий, взволнованный, на грани истерики:

— Где он⁈ Почему он не отвечает⁈ Это же… это предательство!

Я постучал и, не дожидаясь ответа, вошел.

Кобрук металась по кабинету как тигр в клетке. Волосы, обычно уложенные в безупречную прическу, были растрепаны — она явно запускала в них пальцы от нервов.

Лицо было красным, в глазах блестели злые, бессильные слезы. На столе — три пустые чашки от кофе. На полу — несколько скомканных и разорванных листов бумаги.

Паника. Настоящая, глубокая паника. Что-то случилось. Что-то очень серьезное.

— Илья Григорьевич! — она бросилась ко мне, едва не сбив с ног. — Наконец-то! Где вы были⁈ Почему телефон выключен⁈

— Разрядился. Что происходит, Анна Витальевна?

— Серебряный! — она всплеснула руками, и это был жест полного отчаяния. — Эта гадина нас кинула!

Так. Спокойно. Факты, только факты. Эмоции потом. Лечи панику, а не ее симптомы.

— Объясните спокойно. Что именно случилось?

— Он не звонит! — Кобрук схватилась за голову. — Больше суток прошло! Он должен был позвонить сразу, как приедет в столицу! Доложить о ситуации! А он молчит!

— Может, не смог? Занят на встрече?

— Занят⁈ — она рассмеялась коротким, истерическим смешком. — Он обещал! Дал слово! А теперь молчит! Знаете, что это значит?

— Что?

— Он нас предал! Поехал к Императору, доложил о прорыве и присвоил все лавры себе! «Я, великий менталист Серебряный, в одиночку создал антидот!» А мы — безымянные помощники! Статисты в его триумфе!

Серебряный на такое способен. Профессиональный манипулятор, социопат. Использовать людей и выбрасывать за ненадобностью — его стиль.

Но что-то не сходилось. Она назвала косвенные признаки. Сутки это слишком мало. Да и с его стороны слишком глупо так поступать. Свидетелей слишком много — вся моя команда, персонал реанимации, Арбенин. Такую ложь не удержать. Должна быть другая причина.

— У вас есть зарядное устройство? — спросил я, пытаясь вернуть разговор в конструктивное русло.

— Что? Да, конечно… — она растерянно порылась в ящике стола, достала спутанный шнур. — Но при чем тут…

Я подключил телефон к розетке у стола. Подождал несколько секунд. Экран мигнул, появилась заставка производителя, а затем — настоящий шквал уведомлений, посыпавшихся одно за другим с назойливым жужжанием.

Семнадцать пропущенных вызовов. Двадцать три сообщения. Что происходит?

Я открыл журнал звонков. Два от Вероники — понятно, папу наверно встретила. Три от Кобрук — она искала меня. Один неизвестный муромский номер. И…

Одиннадцать звонков с одного и того же номера. Серебряный.

Первый был вчера в девять вечера. Последний — пять минут назад. Он очень, очень настойчиво пытался до меня дозвониться.

В этот самый момент телефон зазвонил. Это был он.

Я нажал кнопку ответа.

— Разумовский слушает.

Шум. Помехи. Потом голос, тихий, напряженный, почти шепот, который я с трудом узнал:

— Разумовский! Наконец-то! Черт возьми, где вы были⁈

Серебряный. Но что с его голосом? Дрожащий, полный тревоги. Я никогда не слышал его таким.

— Телефон сел. Что происходит? Где вы?

— Слушайте внимательно! — его голос стал еще тише, почти неразборчивым. — У меня мало времени. Может, минута, может, меньше.

— Я слушаю.

— Никому не верьте! Вы слышите? НИКОМУ!

— Не понимаю…

— Нет времени объяснять! Те, кто создал вирус — они знают об антидоте! Они идут за вами! За формулой! За всеми, кто был причастен!

Создатели вируса. Значит, моя догадка верна — это теракт. И теперь террористы идут за нами.

— Кто они? Откуда вы знаете?

— Потом! Главное — не доверяйте никому! Особенно… — звук стал прерывистым, слова тонули в треске помех. — … обрук!

— Что? Повторите! — крикнул я в трубку.

— Кобрук! Не доверяйте Кобрук! Она…

Связь оборвалась.