Глава 6

Кабинет главврача окончательно потерял всякое сходство с административным помещением. Теперь это был гибрид военного штаба, алхимической лаборатории и, судя по общему состоянию команды, психиатрической палаты.

На столе выстроились семь латунных тубусов, как солдаты на параде. Потемневшие от времени, покрытые зеленоватой паутиной, но все еще сохранившие достоинство изделий имперских мастеров.

Сто лет эти тубусы хранили секреты. Лежали в темноте, в пыли, в забвении. Ждали своего часа.

И вот он настал. Момент истины. Или момент величайшего разочарования в истории медицины.

Шесть пергаментов были разложены веером, как карты в руках шулера. Каллиграфический почерк Снегирева был безупречен.

А в центре композиции, на бархатной подкладке из коробки для драгоценностей (Кобрук без лишних слов достала из личного сейфа), покоился свинцовый контейнер с хрустальной ампулой.

Вся команда столпилась вокруг стола.

Величко — все еще покрытый сажей, паутиной и чем-то, подозрительно похожим на помет летучих мышей. От него пахло гарью и ржавчиной.

Фролов — бледный как полотно, но с горящими глазами человека, победившего собственных демонов; на его рукаве виднелось пятно могильной земли — своего рода боевая награда.

Муравьев — измученный, с красными глазами и подергивающимся веком — явное последствие ментального воздействия, но живой и относительно вменяемый.

Артем и Кристина стояли плечом к плечу — пыльные, растрепанные, но довольные.

В волосах Кристины застряла паутина, которую она, видимо, не заметила. Артем держал в руках старинную аптечную склянку — «сувенир» из музея, который он стащил «для коллекции».

Вероника выглядела как всегда — спокойной и собранной, только легкая испарина на лбу выдавала напряжение.

Кобрук — железная леди муромской медицины — впервые за мою память выглядела растрепанной. Волосы выбились из обычно идеальной прически, на белом халате красовалось пятно неизвестного происхождения, а в глазах плясали искорки азарта, которые я никогда раньше не видел.

И Серебряный.

Единственный, кто выглядел так, словно только что вышел из элитного салона красоты. Ни пылинки, ни морщинки на дорогом костюме. Волосы идеально уложены. Даже ботинки блестят.

Как он это делает? Ментальная защита от грязи? Или просто маниакальная аккуратность психопата?

— Магистр Серебряный, — сказал я. — Удалось ли установить связь с вашим знакомым алхимиком?

— Пока нет, — покачал головой Серебряный. — Я все еще пытаюсь, но он не отзывается.

— Плохо, — мотнул головой я. — Тогда попробуем сами.

Я подошел к столу.

— Итак, коллеги, — начал я, беря в руки свой блокнот. Обычная тетрадка в клетку, куда я торопливо записывал отчеты команды по мере их поступления. Теперь она казалась мне священным текстом, содержащим ключ к спасению. — Операция завершена успешно. Все семь компонентов найдены. Никто не погиб, не искалечен, не сошел с ума. По меркам нашей больницы — выдающийся успех. Правда, то, что мы нашли…

Я открыл блокнот на нужной странице. Мой почерк — торопливый, неровный, истинно врачебный, то есть абсолютно нечитаемый для простых смертных — зафиксировал каждое слово.

Момент истины.

Сейчас я зачитаю список, ради которого мы рисковали жизнями, сражались с собственными страхами и магическими ловушками. И либо мы гении, разгадавшие послание из прошлого, либо мы клинические идиоты. Третьего не дано.

— По мере ваших отчетов я записывал названия с пергаментов. — начал я — Напомню для протокола. «Кровь дракона» — гепарин. «Дыхание музы» — дексаметазон. «Лунный камень» — интерферон альфа-2b. «Прах святого мученика» — ацетилцистеин. «Тень безумия» — карбонат лития. «Эссенция времени» — янтарная кислота.

Я закрыл блокнот. Поднял глаза на свою команду.

Тишина. Та самая неловкая, звенящая тишина, которая возникает, когда профессор на экзамене объявляет, что все билеты будут по материалу, которого не было ни в одной лекции.

Первым не выдержал Величко, нарушив оцепенение:

— Погодите. Это же… Это же обычные лекарства. Я вчера пациенту с тромбозом гепарин колол. Позавчера. И на прошлой неделе.

— А дексаметазон у нас ящиками на складе лежит, — растерянно добавила Кристина. — Мы им астматиков глушим, когда приступ случается.

— АЦЦ по телевизору рекламируют, — пробормотал Фролов, бледнея еще сильнее. — Моя бабушка его от кашля пьет. Ложками.

Недоумение нарастало, как снежный ком. Я видел, как в их головах проносятся те же мысли, что и у меня минуту назад. «Мы рисковали жизнями ради этого?» «Снегирев просто издевается?» «Это какая-то чудовищная ошибка?»

— Может, мы что-то не так поняли? — предположил Артем, всегда ищущий рациональное зерно. — Может, это коды? Какой-то шифр?

— Пергаменты подлинные, — покачал головой я, опережая вопросы. — Герб медицинского факультета на каждом тубусе. Чернила той эпохи — я проверил под лупой. Почерк соответствует образцам из архива. Ошибки нет.

— Тогда в чем смысл? — Муравьев сжал виски пальцами, словно пытаясь выдавить из мозга ответ. — Зачем прятать обычные лекарства как сокровища фараонов? Это же абсурд!

Кобрук молча встала, подошла к меловой доске. Взяла мелок и начала медленно, своим каллиграфическим почерком, писать названия в столбик:

Гепарин

Дексаметазон

Интерферон

Ацетилцистеин

Литий

Янтарная кислота

— Давайте думать логически, — сказала она, повернувшись к нам. — Что перед нами? Не случайный набор. Смотрите — антикоагулянт, кортикостероид, противовирусное, муколитик, психотропное, антигипоксант…

Она обвела весь список.

— Это похоже на протокол лечения. Комплексный протокол.

Умная женщина. Сразу видит паттерны там, где другие видят хаос.

— Протокол лечения чего? — спросила Вероника.

— Тяжелой вирусной пневмонии с полиорганными осложнениями, — медленно проговорила Кобрук. — Гепарин — профилактика тромбозов. Дексаметазон — против цитокинового шторма. Интерферон — непосредственно против вируса. АЦЦ — дренаж дыхательных путей…

— Но литий? — перебил Фролов. — Это же психиатрия. При чем тут вирус?

— И янтарная кислота, — добавил Величко. — Антигипоксант и вирусная пневмония — какая связь?

Кусочки пазла есть, но картинка не складывается. Что мы упускаем?

Я смотрел на этот список и не мог понять, где подвох. А потом… до меня дошло. Недоумение сменилось благоговейным ужасом перед гениальностью замысла.

— Нет, — сказал я тихо, и все обернулись ко мне. — Мы не зря ездили. И это не шутка. Это… ключ.

Я встал и подошел к доске.

— Давайте по порядку. Снегирев жил сто лет назад. Он мыслил категориями своей эпохи. Ему нужен был антикоагулянт, чтобы бороться с тромбозами. В его время самым передовым был гепарин, и он указал на него. Ему нужен был иммунодепрессант, чтобы подавить воспаление. В его время использовали грубые экстракты надпочечников, а сейчас у нас есть чистый дексаметазон. Ему нужен был муколитик — тогда это были отвары трав, сейчас — ацетилцистеин.

Я обвел взглядом ошарашенные лица своей команды.

— Вы понимаете? Снегирев создал не конкретный рецепт, а алгоритм. Универсальный протокол, который будет работать в любую эпоху. Он зашифровал не вещества, а их ФУНКЦИИ. Он верил, что медицина будущего создаст более совершенные препараты для каждой из этих задач.

— Гениально, — прошептал Серебряный, который до этого молча наблюдал за нашим спором. — Создать формулу, которая адаптируется под течение времени.

— Но тогда литий и янтарная кислота? — спросил Фролов, все еще находясь в состоянии шока. — Как они вписываются в протокол от пневмонии?

— Он предвидел не только сам вирус, но и всю картину болезни, — продолжил я, чувствуя, как последние кусочки пазла встают на свои места. — Он знал, что вирус будет атаковать и центральную нервную систему. Поэтому в формулу включен нейропротектор. В его время это могли быть препараты брома, сейчас — карбонат лития. Он знал, что организм будет истощен гипоксией. Поэтому добавил клеточный энергетик. Тогда это были примитивные стимуляторы, сейчас — чистая янтарная кислота, топливо для митохондрий.

Все встало на свои места. Снегирев создал вечную, самообновляющуюся формулу.

— Господи, — прошептал Фролов, опускаясь на стул. — Это же… невероятно.

И тут я замер.

В моей безупречной теории была одна чудовищная, зияющая дыра.

— Стоп, — сказал я медленно, и эйфория от разгадки сменилась холодным потом. — Есть одна проблема.

Все снова посмотрели на меня.

— Если он зашифровал только принципы… то откуда на пергаментах современные названия? Дексаметазон. Интерферон. Ацетилцистеин. Снегирев не мог их знать. Он умер за сорок лет до их открытия.

В кабинете повисла тишина. Мы снова оказались в тупике. Это противоречие было неразрешимым.

— Может, это все-таки магический артефакт, который «перевел» названия? — неуверенно предположила Кристина.

— Нет, — отрезал Серебряный, и его голос был холоден как сталь. — Я проверил. Пергамент и чернила — обычные. Никакой магии. Это просто бумага.

Он подошел к столу и взял один из листков.

— Кто-то… кто-то подменил оригинальные записи Снегирева. Или… дополнил их.

— Но кто? И зачем? — спросила Кобрук.

— Кто-то, кто знал о тайниках, — медленно проговорил я, и от моей собственной догадки по спине пробежал холодок. — Кто-то, кто хотел, чтобы мы нашли эти компоненты. Кто-то, кто следил за нами все это время.

— Сообщник, — выдохнул Серебряный. — У Снегирева был сообщник. Или ученик. Кто-то, кому он доверил свою тайну. Кто-то, кто дожил до наших дней и, узнав о начале эпидемии, обновил «ключи» в тайниках, адаптировав их для нас.

Новая, ошеломляющая переменная в нашем уравнении. Таинственный доброжелатель, играющий в свою игру.

— Но почему он сам не создал лекарство? — спросил Артем. — Зачем ему были нужны мы?

— Возможно, он не врач, — предположил я. — Или он слишком стар и слаб. Или… он не может использовать магический катализатор. «Слезы Феникса». Для его активации, судя по формулам, нужна Искра огромной силы и уникальной структуры. Возможно, он ждал появления такого человека.

— Вас, — тихо сказала Вероника.

— Или, — добавил Серебряный, и его глаза опасно блеснули, — этот таинственный «помощник» и есть тот, кто нам нужен. Или он сам Архитектор, который водит нас за нос, преследуя свои цели.

Все встало на свои места. Снегирев предвидел не только вирус, но и его осложнения. Полиорганную недостаточность. И дал нам инструменты для борьбы с каждым отдельным проявлением болезни.

Дело осложнялось наличием этого помощника. Что ж… С этим мы будем разбираться позже. Главное что сейчас мы поняли принцип. Это фактически протокол лечения, который нужно смешать в правильном порядке и пропорциях.

Так что я отогонал от себя мысли о сообщнике. Пока что…

— Господи, — прошептал Фролов, опускаясь на стул. — Это же… Это же невероятно. Они создали вечную формулу.

— Которая будет работать через сто, двести, тысячу лет, — кивнул я. — С любыми доступными препаратами соответствующего действия.

— Снегирев мыслил не годами, — медленно проговорила Кобрук, глядя на доску так, словно видела там не слова, а само течение времени. — Он мыслил эпохами. Это уровень мышления, который…

Она не договорила, но все поняли. Это не человеческий уровень. Это что-то большее.

И это пугает. Потому что обычные люди так не думают. Даже гении. Снегирев либо был величайшим умом в истории человечества, либо… либо имел доступ к знаниям, которых не должен был иметь.

Путешественник во времени? Пророк? Или кто-то передал ему эти знания?

Фырк почесал за ухом своей крошечной лапкой.

— Знаешь, двуногий, это меняет все. Профессор был не просто умный. Он был СТРАШНО умный. Подозрительно умный. Как будто знал будущее.

— Хорошо, — сказал Артем, возвращая всех нас с небес на землю. — Допустим, мы поняли принцип. У нас есть препараты. Но в каких дозах их смешивать? В какой последовательности?

Ключевой вопрос. Разница между лекарством и ядом — в дозировке. Парацельс это знал еще пятьсот лет назад. Одна ошибка — и мы убьем Мишку быстрее, чем это сделает вирус.

— И как активировать смесь «Слезами феникса»? — добавила Кристина. — Просто капнуть и размешать?

— Сомневаюсь, что все так просто, — покачал головой Серебряный. — Магический катализатор требует особых условий активации. Температура, давление, магическое поле — любая ошибка может привести к катастрофе.

Отлично. Мы сидим на пороховой бочке. Точнее, на магической бомбе. И не знаем, какой провод перерезать — красный или синий.

— Нам все же нужен специалист, — сказал я, чувствуя, как эйфория от открытия сменяется ледяной тревогой. — Кто-то, кто разбирается и в химии, и в магии. Что с вашим алхимиком, магистр?

— Биоалхимиком, — кивнул Серебряный. — Только один человека в Империи, способен воспроизвести формулу Снегирева. Магистр Эдмунд Карлович Арбенин. И он наконец-то вышел со мной на связь.

— Тот самый Арбенин? — удивилась Кобрук. — Автор «Трактата о трансмутации органики»?

— Он самый. Гений биоалхимии. Полный мерзавец в человеческом плане, но гений.

— Он согласится помочь? — спросил я.

— За соответствующую плату — да. Или под соответствующим давлением.

Давление. Серебряный умеет давить.

— Тогда звоним немедленно, — решил я.

Серебряный подошел к стене напротив окна. Достал из внутреннего кармана кусочек чего-то белого. Похожего на мел. Но не обычного школьного мела — этот переливался перламутровым блеском и, когда он взял его в руку, засветился изнутри мягким голубым светом.

— Всем отойти на два метра, — его голос стал сухим и деловым. — Будет выброс магической энергии. Не смертельный, но неприятный. Как статический разряд, только в сто раз сильнее.

Мы послушно отступили, сбившись в кучу у двери. Я почувствовал, как Фырк напрягся на моем плече, его шерсть встала дыбом.

— Осторожнее, двуногий. Он сейчас дыру между измерениями пробивать будет. Портал для связи. Если что-то пойдет не так, нас может засосать в астрал. Или хуже — ОТТУДА что-нибудь вылезет.

Обнадеживающе. Но что еще ожидать от магической видеосвязи? Скайп для волшебников. Только вместо плохого интернета — риск открыть портал в ад.

Серебряный начал чертить на стене. Сначала большой круг — идеально ровный, как будто начерченный циркулем. Потом внутри — пентаграмму.

По углам звезды — руны, которые я не мог прочитать, но от которых веяло древней, первобытной силой. Между лучами — символы, похожие на алхимические, но более сложные, многослойные.

— Связь, — произнес Серебряный, и первая руна вспыхнула. — Виузал, — вторая. — истина, — третья. — Согласие, — четвертая. — Власть, — пятая.

С последним словом весь круг засветился холодным голубым светом. Воздух в комнате задрожал, как над раскаленным асфальтом. Стена внутри круга начала становиться прозрачной, как будто кто-то стирал реальность ластиком.

И вдруг — прорыв. Стена исчезла, и вместо нее появилось окно в другое место.

Невозможно. Но вот оно, прямо передо мной. Портал. Настоящий магический портал. Правда, только визуальный — засунуть руку не получится. Надеюсь.

Кабинет на том конце был полной, абсолютной противоположностью нашему больничному хаосу. Идеальный порядок, возведенный в культ.

В центре — стол из какого-то черного дерева, настолько отполированного, что в нем, как в зеркале, отражался потолок.

На столе — идеальный порядок. Колбы, реторты, перегонные кубы, тигли — все расставлено с математической точностью.

Ни пылинки. Ни единого пятнышка. Как в операционной, только для алхимии.

И за этим столом — человек.

Магистр Эдмунд Карлович Арбенин был… театрален. Другого слова не подберешь.

Худощавое лицо с острыми скулами, которые могли бы резать бумагу. Длинные седые волосы, идеально зачесанные назад и схваченные на затылке серебряной заколкой в форме змеи, кусающей свой хвост — уроборос, символ вечности и алхимической трансформации.

Аккуратная бородка клинышком, подстриженная с точностью до миллиметра.

Одет он был как граф из девятнадцатого века, случайно заблудившийся в двадцать первом. Черный сюртук с серебряными пуговицами — на каждой был выгравирован какой-то алхимический символ. Белоснежная рубашка с пышным жабо. Бархатный жилет цвета бычьей крови с золотой цепочкой от карманных часов.

И монокль. Настоящий монокль на золотой цепочке, вставленный в правый глаз. Кто вообще носит монокли в наше время?

Эдмунд Карлович Арбенин, вот кто.

Человек, который настолько уверен в себе, что может позволить себе выглядеть как персонаж оперетты. Или настолько богат, что ему плевать, как он выглядит.

Или и то, и другое.

— Игнатий, — его голос был холодным и чуть насмешливым, как будто он постоянно знал какую-то шутку, которую не понимали окружающие. — Какая… неожиданность. Я думал, ты гниешь в провинциальной психиатрической лечебнице, считая трещины на потолке и беседуя с воображаемыми друзьями. Или тебя выпустили за примерное поведение? Научился изображать раскаяние?

— Здравствуйте, Эдмунд Карлович, — Серебряный чуть поклонился. Ровно настолько, чтобы соблюсти приличия, но не показать подчинение. — Как видите, я не там. И в отличии от вас занимаюсь настоящим делом — спасаю миллионы жизней.

Арбенин отложил какой-то светящийся кристалл, который рассматривал под лупой, и только сейчас, кажется, заметил нас, стоящих за спиной Серебряного.

Он брезгливо поджал губы, и его взгляд, усиленный линзой монокля, прошелся по нашей потрепанной, испачканной команде с таким выражением, будто он разглядывал колонию плесени под микроскопом.

— И у меня есть для вас загадка, Эдмунд Карлович, — продолжил Серебряный. — Загадка, достойная вашего… безусловного гения.

Лесть. Но тонкая, почти незаметная. Серебряный знает, как обращаться с нарциссами. Не грубо, а с уважением к их непомерному эго.

Арбенин картинно поднял бровь — левую, ту, что с моноклем. Движение было отработанным, театральным, как у старого актера.

— Подхалимаж? От тебя, Игнатий? Как любопытно. Обычно ты предпочитаешь угрозы и шантаж. Или это новая тактика — сначала мед, потом кнут?

— Только мед. Разумеется, если вы согласитесь помочь.

— И насколько дорогая эта загадка? Мое время стоит тысячу рублей в минуту. Императорских рублей, не этих новомодных бумажек.

— Бесценная. Или бесплатная. Зависит от вашего патриотизма.

— Патриотизм? — Арбенин рассмеялся. Смех у него был как у оперного злодея — мелодичный, раскатистый и жутковатый одновременно. — Патриотизм — последнее прибежище негодяев, как сказал доктор Джонсон. Или первое оправдание идиотов. Но… я заинтригован. Излагайте. У вас три минуты. Потом я выставлю счет.

Я выступил вперед, входя в поле зрения магического окна.

— Магистр Арбенин, меня зовут Илья Разумовский. Я целитель третьего класса Центральной Муромской больницы. У нас эпидемия.

— Эпидемия? В Муроме? — он зевнул, демонстративно не прикрыв рот. — Как банально. Что на этот раз? Холера? Чума? Или опять эти ваши провинциальные «козьи болезни»?

— «Стекляшка». Модифицированный штамм.

Зевок застыл на полпути. Арбенин медленно закрыл рот. Его взгляд на мгновение утратил свою высокомерную скуку.

— Ах, «Стекляшка»? Это скучно…

— Кто-то ее усовершенствовал. Вирус адаптируется к лечению, мутирует направлено, учится обходить защиту организма. Мы полагаем, это биологическое оружие.

— Биологическое оружие? — Арбенин снял монокль, протер его белоснежным шелковым платком, снова аккуратно вставил в глаз. — Продолжайте. Пока мое внимание бесплатно. Пока.

Я поднял красную тетрадь так, чтобы он мог ее видеть.

— Мы нашли записи профессора Снегирева. Настоящие, оригинальные. С формулой антидота.

— Невозможно! — его голос стал резким. — Все записи Снегирева были уничтожены по личному приказу Императора! Слишком опасные знания!

— Не все. Эта тетрадь сохранилась. Но формула зашифрована. Компоненты указаны не прямо, а как фармакологические группы.

Я развернул свой блокнот со списком, который мы составили.

— Антикоагулянт, кортикостероид, противовирусное, муколитик, нейропротектор, метаболический регулятор. Плюс магический катализатор — «Слезы феникса».

— Покажите формулы, — голос Арбенина стал абсолютно серьезным, без малейшего следа иронии.

Я поднес раскрытую тетрадь Снегирева с вложенным листком своих записей к магическому окну.

Арбенин встал — резко, как марионетка, которую дернули за нити. Подошел вплотную к своему столу, почти упираясь в невидимую границу портала. Его глаза забегали по строчкам, губы беззвучно шевелились, повторяя формулы.

Минута молчания. Две. Три.

Потом он медленно опустился обратно в свое массивное кресло.

— Святые угодники… Мать честная…

Он ругается. Культурно, старомодно, но ругается. Значит, впечатлен. Очень впечатлен.

— Это же… Это революция! — его голос дрогнул от возбуждения. — Снегирев создал не антидот! Он создал ПРИНЦИП! Универсальный алгоритм противовирусной терапии! Это… это гениально! Это невозможно! Это…

— Это требует расшифровки, — закончил я за него. — И для этого нужен гений биоалхимии. Вы.

Арбенин посмотрел на меня, и в его глазах горел дикий огонь научного фанатика.

— Но даже я… Даже со всем моим опытом… Без точных пропорций это бесполезно! Соотношение компонентов должно быть выверено до миллиграмма! До микрограмма! И последовательность смешивания! Порядок добавления, температурный режим, время экспозиции! Одна ошибка — и вместо лекарства получится яд!

— У нас есть образец вируса, — спокойно сказал я.

— Это поможет, но это недели анализов, это недостаточно…

— И у нас есть «Слезы феникса».

Арбенин замер. Абсолютно, как статуя. Его лицо застыло, превратившись в бледную маску.

— Что вы сказали?

— «Слезы феникса». Настоящие. Несколько миллилитров.

— ПОКАЖИТЕ! НЕМЕДЛЕННО!

Я открыл свинцовый контейнер. Осторожно достал хрустальную ампулу. Она тут же засветилась изнутри — мягкий, пульсирующий свет, переливающийся всеми цветами радуги.

Арбенин ахнул. Настоящий, искренний, полный изумления звук, вырвавшийся из глубины души.

— Подлинные… Я чувствую их силу даже через проекцию… Концентрация магической энергии… Это невозможно! Для создания «Слез феникса» нужна человеческая жертва! Добровольная! Маг должен отдать всю свою жизненную силу!

— Мы не знаем. Возможно кто-то из команды Снегирева пожертвовал собой.

Арбенин высокомерно смотрел на меня. Как будто сверху вниз, хотя мы были с ним одного роста.

— Хорошо. Я сделаю, — снисходительно сказал он. — Но без пропорций и последовательности я бессилен! Мне нужны недели исследований! Месяцы экспериментов! Тысячи проб!

— У нас нет месяцев, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — У нас лишь сутки. И умирающий шестилетний ребенок в реанимации.

Арбенин замер. В его глазах фанатичный блеск ученого, столкнувшегося с величайшей загадкой в своей жизни, боролся с ледяным ужасом от осознания абсолютно невозможной задачи.

— Ребенок? — Арбенин поморщился, словно попробовал что-то кислое. — Терпеть не могу детей. Шумные, грязные, непредсказуемые. Но… хм… ребенок как подопытный… Детский организм реагирует иначе… Это может быть интересно с научной точки зрения…

Мерзавец. Абсолютный, клинический, дистиллированный мерзавец. Но гениальный мерзавец. А сейчас нам нужен именно гений, а не святой.

— Я могу попробовать, — медленно сказал Арбенин, его глаза снова загорелись научным азартом. — Есть теоретическая возможность… Обратный инжиниринг магической структуры катализатора. «Слезы феникса» должны содержать отпечаток того, как их планировали использовать. Но мне нужны образцы. Немедленно.

— Как доставим? — спросила Кобрук. — До столицы — это часы пути даже на вертолете.

Серебряный шагнул вперед.

— Доставка не проблема.

Он достал из внутреннего кармана пиджака две небольшие шкатулки. Черное дерево, инкрустированное серебром и обсидианом. На крышках были выгравированы сложные руны, которые пульсировали тусклым светом, как далекое сердцебиение.

Артефакты. Настоящие магические артефакты. Такие стоят как новое крыло больницы. Откуда они у него?

— Связанные контейнеры, — пояснил Серебряный. — Квантовая запутанность на магическом уровне. То, что попадает в один, мгновенно появляется в другом. Расстояние не имеет значения.

Одну шкатулку он оставил на нашем столе. Вторую протянул в магическое окно.

И случилось невозможное.

Рука Арбенина прошла СКВОЗЬ проекцию. Не в переносном смысле — буквально. Как будто круг на стене был не изображением, а дырой в пространстве. Его рука в черной перчатке материализовалась с нашей стороны, взяла шкатулку и втянула обратно.

— Вот это поворот! — восхищенно потряс головой Фырк.

Нарушение всех законов физики, которые я знал. Но магия, очевидно, плевать хотела на законы физики. У нее свои правила.

— Элегантное решение, Игнатий, — признал Арбенин, ставя шкатулку на свой стол. — Твоя работа?

— Нет. Императорские мастерские, особый заказ. Стоило мне целого состояния.

— И ты используешь их для доставки образцов? Расточительно.

— Необходимо.

Я взял ампулу с образцом вируса из контейнера Светланы. Потом, очень осторожно, открутил крышку свинцового контейнера и достал хрустальную ампулу со «Слезами феникса».

Поместил обе емкости в шкатулку Серебряного. Тот закрыл крышку, повернул маленький серебряный ключик. Руны на крышке вспыхнули ярче и погасли.

В ту же секунду на экране Арбенин открыл свою шкатулку. Достал идентичные ампулы.

— Получил, — подтвердил он, поднося ампулу со «Слезами» к свету. — Восхитительно. Концентрация зашкаливает. Это как держать в руках звезду. Маленькую, холодную звезду, готовую взорваться.

— Вы сможете расшифровать формулу? — спросил я.

— Теоретически — да. Практически… Шансы пятьдесят на пятьдесят. Либо я найду правильную последовательность, либо взорву свою лабораторию. А она застрахована на миллион императорских рублей, между прочим.

— У нас нет выбора.

— У ВАС нет выбора, — отрезал он. — У меня есть. Я могу просто отключиться и заняться своими делами. У меня важный заказ от Гильдии. И все ингредиенты теперь у меня…