65

Я избегаю смотреть ему в глаза. И отчего-то чувствую себя виноватой.

Лекарь, словно о чём-то обыденном, коротко бросил:

— Мадемуазель ожидает ребёнка. На этом сроке подобные приступы дурноты дело обычное. Покой, лёгкая пища и побольше воздуха.

Констанс слушает с непроницаемым видом. Благодарит лекаря и просит оставить нас вдвоем.

— Почему ты не сказала мне?

— Что бы это изменило? — решаюсь я поднять взгляд.

— Всё, — он делает шаг ближе. — Я бы не отпустил тебя. Не дал бы время на раздумья. Я бы… чёрт возьми! — он резко обрывает себя и вдруг бросает: — У тебя что-то с Эльмаром?

Я моргаю, удивлённая, и почти неосознанно улыбаюсь. Уголки губ сами взметаются вверх.

Мой принц ревнует? Это так неожиданно, так забавно… и до боли мило.

— С Эльмаром у меня только деловые отношения, — мягко отвечаю я. — Хотя не исключаю, что нравлюсь ему как женщина. Он предложил мне помощь. Прикрыл, скажем так… мой позор.

— Ты настолько не веришь мне? — Констанс шаг за шагом сокращает расстояние, буравя меня взглядом своих бирюзовых глаз. — Никто бы и косо не посмел посмотреть в твою сторону. Никто.

— А если бы посмел? — не удерживаюсь я.

Он резко хватает меня за плечи, наклоняется так близко, что я чувствую его дыхание.

— Тогда я бы уничтожил его, — шепчет он хрипло.

Я замираю. В груди что-то сладко щемит, и я не могу отвести взгляда. Его пальцы бережно скользят к моей щеке, словно опасается сломать.

— Марика, — он произносит моё имя почти молитвой. — Я сойду с ума, если ты снова отвернёшься.

И прежде чем я успеваю ответить, его губы накрывают мои. Его поцелуй горячий и требовательный. В нём нет ни грамма сдержанности, только отчаянная нежность и ревность, перемешанная с любовью. Я теряю себя, отвечая ему, и всё вокруг исчезает.

Щёлкнула дверь. Мы вздрагиваем одновременно. В проеме показалась Аделина, ошарашенно замерев на пороге.

— Простите… — она едва слышно выдыхает, и по её идеальному лицу мгновенно пробегает целая гамма чувств: шок, неловкость, унижение, а затем — ледяная, все сметающая на своём пути ярость, тщательно скрытая под маской светской учтивости.

— Мне сказали, мадемуазель Файнштейн стало дурно. Я хотела предложить свои нюхательные соли… Но вижу, помощь уже не требуется.

Я вспыхиваю от макушки до кончиков пальцев, а Констанс медленно выпускает меня из объятий, но не спешит отступать.

— Твоя забота тронула, Аделина, — его голос звучит ровно и холодно, без намёка на смущение. — Но мадемуазель Файнштейн уже осмотрел лекарь. Помощь больше не требуется.

Аделина замирает на месте. Слабая улыбочка застывает на её губах. Она на мгновение переводит взгляд на Косту, и я вижу, как в её глазах вспыхивает настоящая, ничем не прикрытая боль. Но лишь на мгновение.

— Разумеется. Я не смею мешать… вашим делам. Выздоравливайте, мадемуазель. Надеюсь, ваше… недомогание… больше не повторится.

Она произносит это с такой ядовитой сладостью, растягивая слова, что по моей спине пробегает холодок.

Она разворачивается и выходит, закрыв за собой дверь без единого звука.

Я медленно отодвигаюсь на край кушетки, чувствуя, как все внутри дрожит.

Как все не вовремя. Или наоборот… так и должно быть. Разве сейчас разберешь, что лучше.

— Она всё поняла. Что теперь будет? — спросила, взглянув на Косту.

— Теперь это не имеет значения, — говорит он твёрдо. — Ничего из прежнего не имеет значения. Ты ждёшь моего ребёнка. И я больше не намерен тянуть. Я порву помолвку. Сегодня же. Я отвезу тебя в безопасное место, куда никто не доберется.

— Но твой отец… совет… мирный договор… — пытаюсь я перечислить все невозможности этого плана.

Констанс берёт мои руки в свои.

— Сейчас существуешь только ты. И наш ребёнок. Всё остальное я беру на себя.

Впервые за долгие недели я позволяю себе хоть на секунду поверить, что это возможно.

Констанс провожает меня до экипажа. Все клетки с нашими подопечными крысенышами уже погружены в повозку. Эльмар, Антуан и Жан ждут моего возвращения. Я ловлю на себе их обеспокоенные взгляды.

— Ни о чём не беспокойся, — тихо, так, чтобы слышала только я, говорит Коста. — Дай мне несколько дней. Всё улажу.

Его пальцы незаметно сжимают мою ладонь.

— Профессор Эльмар, — официально произносит Констанс. — Мадемуазель Файнштейн нездоровится. Проследите, чтобы её доставили домой и обеспечили полный покой. О результатах заседания совета я проинформирую вас лично позже.

Эльмар молча кивает, понимая, что вопросы сейчас неуместны.

Я отдаю последние распоряжения Антуану о крысах, стараясь говорить ровно и чётко, хотя сердце колотится где-то в горле. Потом поворачиваюсь к экипажу. Констанс уже ждёт, чтобы помочь мне подняться. Его рука под локтем твёрдая и надёжная.

Я бросаю на него последний взгляд, прежде чем захлопывается дверца экипажа. Без Косты я не чувствую себя столь уверенно. Во мне нет той юношеской наивности надеяться, что все пройдет гладко.

— Ну и переполоху ты наделала, Марика, — беспечно говорит Антуан, ткнув меня локтем в бок. — Весь двор, наверное, говорит только о том, как принц на руках вынес нашу учёную даму из зала заседаний.

Эльмар, сидевший напротив, мрачно смотрел в окно.

— Пожалуй, ваше... недомогание... привлекло куда больше внимания, чем наш многомесячный эксперимент, — его голос прозвучал сухо и устало. Он повернулся ко мне, и мне показалось, что взглянул немного с упреком. — Я столкнулся с принцессой Аделиной, когда искал вас. Она явно была не в себе. Что-то твердила о распущенности и о том, что «не всем дано носить звание леди, даже при наличии титула». Наш успех зависит от многих моментов, мадемуазель Файнштейн. Но один неловкий момент, одна сплетня, пущенная в нужное ухо, может перевесить все наши графики и доказательства. Я опасаюсь, что этот... переполох... может поставить крест на решении совета о финансировании. Они могут найти тысячу причин отказать, если решат, что связываться с нами — дурной тон.

— Его высочество уверен, что все совет примет решение в нашу пользу, — возразила я.

— Не забывайте, моя дорогая, что последнее слово останется за королем.