Глава 12. Чужая память

Ночью лечебная кладовая стала моей.

Не по-настоящему, конечно. За дверью сидел стражник. Ключ от кладовой я могла держать только внутри дома. Выйти за порог без разрешения всё ещё значило получить чей-нибудь тяжёлый взгляд, чужую руку на плече и напоминание, что я жива не потому, что свободна, а потому, что полезна.

Но впервые с ледяной бухты у меня было место, где никто не стоял над душой каждую секунду.

Почти никто.

Стены пахли травами, влажным деревом и дымом. На полках лежали свёртки ткани, миски, мешочки, нитки, костяные иглы, несколько ножей, которые я уже мысленно записала в список “непригодно для лечения, зато прекрасно для пыток”. У маленького очага медленно грелась вода. В углу стояла низкая лавка, на которой днём лежал Сигурд, ругался, потел и клялся, что ему уже лучше.

Рука у него пока не ухудшалась.

Хальвдан тоже дышал ровнее.

Сольвейг приходила на перевязку без криков.

Если забыть о Хравне, Асгейре, Орме, красной нити и перспективе тинга, день можно было бы назвать хорошим.

Я усмехнулась сама себе.

У меня явно снизились требования к хорошим дням.

Гудрун оставила мне корзину со старыми тряпками.

— Разбери. Что годится на повязки — отдельно. Что только на пол — отдельно. Что тронешь без спроса — руку откушу.

— Вы или Сколль?

— Я быстрее.

После этого она ушла, но перед дверью остановилась и добавила:

— И не лезь в травы Торы.

— Я просто посмотрю.

— Ты всё “просто” делаешь так, что потом весь дом кричит.

Спорить было бессмысленно.

Я дождалась, пока её шаги стихнут, и всё равно полезла в травы.

Не из вредности.

Ну, почти.

Мне нужно было понимать, что здесь есть. Чем можно промывать, чем обезболивать, чем травить, чем лечить, чем нельзя пользоваться вообще. Местные растения я знала плохо. В современном мире у меня были аптечки, ампулы, инструкции, дозировки, протоколы. Здесь — сушёные стебли, запахи, чужие названия и Тора, которая, если попросить объяснить, сначала съест меня взглядом, потом, возможно, скажет половину правды.

Я развязала один мешочек.

Мята. Или что-то похожее.

Другой — горькая кора.

Третий — трава с резким, почти лекарственным запахом. Я осторожно потерла лист между пальцами, понюхала и тут же отложила. Позже спрошу. Не у Торы — у Гудрун. Или у Асты, если она знает.

Аста.

После того как мне дали кладовую, она стала появляться чаще. Носила воду, ткань, иногда новости. Делала это так тихо, что стражники перестали на неё обращать внимание. В этом была её сила: быть невидимой там, где все остальные хотели казаться важными.

Я перебрала ткань. Потом чаши. Потом костяные иглы.

Одна из них лежала отдельно, в маленьком кожаном мешочке, который Гудрун, кажется, принесла вместе с вещами, отданными мне после переезда из пристройки. Я не сразу узнала его.

А потом пальцы сами замерли.

Мешочек Лив.

Тот самый.

Эйрик забрал его после допроса. Значит, вернул? Или Гудрун выпросила? Или просто не понял, что именно отдаёт?

Я медленно взяла мешочек в руки.

Кожа была мягкая, старая. На шнурке — узел, завязанный небрежно, но крепко. Внутри сухо шуршали травы. Я высыпала содержимое на ткань: несколько стеблей, камешек с руной, обрывок красной нити и костяная игла.

Тонкая, светлая, с вырезанным знаком у тупого конца.

Я уже видела её.

Или не я.

Лив.

Пальцы похолодели.

— Только без этого, — прошептала я. — Давай без обмороков, ладно?

Разумеется, тело не послушалось.

Стоило мне коснуться руны на игле, как кладовая дёрнулась, будто кто-то выдернул из мира нижнюю доску.

Дым исчез.

Травы исчезли.

Стены исчезли.

Остался снег.

Он летел в лицо мокрыми тяжёлыми хлопьями. Холод резал лёгкие. Я бежала, задыхаясь, прижимая к груди свёрток красной ткани. Нет — не я. Лив. Ноги скользили по камням. Подол путался. Волосы лезли в рот.

Позади хрустели шаги.

— Лив!

Мужской голос. Злой. Знакомый телу до дрожи.

— Стой, девка!

Рука вцепилась в волосы.

Боль вспыхнула в коже головы так резко, что я едва не закричала уже там, в кладовой. Но видение не отпускало.

Лив ударилась коленями о снег. Красная ткань выпала из рук. На ней — тёмные пятна, почти чёрные в ночи. Запах горький, тяжёлый, приторный. Такой запах бывает у трав, которые лечат в малой дозе и убивают в большой.

— Куда спрятала? — прошипел голос.

Я не видела лица. Только сапоги. Мокрую шерсть. Серебряное кольцо на руке, мелькнувшей у самого лица.

Лив попыталась схватить ткань.

Кто-то ударил её по затылку.

Мир качнулся.

Снег стал красным.

Потом — камень. Большой, тёмный, наполовину скрытый под корнями. Курган над фьордом. Ветер. Ворон на ветке. Чужие пальцы, судорожно роющие снег под камнем.

Лив прятала что-то.

Нет. Не ткань. Ткань уже забрали.

Что-то меньше. Твёрдое. Костяное. Или серебряное.

И шёпот, тонкий, как трещина во льду:

— Не верь тому, кто говорит от имени богов.

Я очнулась на полу.

Грудь сдавило так, будто я действительно бежала. Ладонь была прижата к горлу. В другой руке я сжимала костяную иглу так сильно, что её острый край впился в кожу.

Передо мной на коленях стояла Аста.

Глаза у неё были огромные.

— Вара…

Я попыталась ответить. Не смогла. Воздуха не хватало.

— Ты упала, — сказала она. — Я вошла, а ты… ты лежала. Глаза открытые, но будто не здесь.

Я медленно села. Пол качался. В ушах стучало.

— Сколько?

— Что?

— Сколько я так была?

— Несколько вдохов. Может, больше.

Она смотрела не на меня. На иглу в моей руке.

И боялась.

Не так, как боялись женщины у очага, когда называли меня ведьмой. Иначе. Личнее. Как человек, который уже видел, чем заканчиваются такие вещи.

— Что? — спросила я.

Аста отодвинулась на полшага.

— Так было у Лив.

Я замерла.

— Что именно?

— Она тоже падала. Иногда. После кургана. Или после трав Торы. Смотрела в пустое место, а потом говорила то, чего не могла знать.

Кладовая вдруг стала очень маленькой.

— Что она говорила?

Аста опустила глаза.

— Нельзя.

— Аста.

— Нельзя, Вара.

— Меня уже один раз вели топить. Слово “нельзя” теперь звучит слабо.

Она резко подняла голову.

— А меня могут продать. Или высечь. Или отдать Орму, если он скажет, что я слишком много слышала.

Имя Орма легло между нами, как нож.

Я выдохнула.

Слишком быстро. Опять слишком быстро. Я видела в ней помощницу, источник новостей, первую живую нитку в этом доме. И забывала, что она не свободна. Что за мои вопросы она может заплатить кожей.

— Прости, — сказала я.

Аста моргнула.

Кажется, не ожидала.

— Я не должна была давить.

— Свободные всегда давят. Даже когда говорят мягко.

— Я не свободная.

Она посмотрела на ключ у меня на поясе.

— Для них — уже больше, чем я.

Ответить было нечем.

Я медленно разжала пальцы. На ладони осталась тонкая красная полоска от иглы.

— Я видела снег, — сказала я. — Лив бежала. У неё была красная ткань. Кто-то гнался за ней. Потом курган. Камень. Она что-то спрятала.

Аста побледнела.

— Не говори так громко.

— Стены слушают?

— Здесь стены из дерева, но у них уши лучше, чем у людей.

Её собственная фраза, только теперь без насмешки.

Я посмотрела на дверь. Стражник снаружи не двигался. Или делал вид.

— Ты знаешь про красную ткань?

Аста молчала.

— Аста.

— Я слышала только обрывки.

— От кого?

— От женщин. От Сигрун. От Лив, когда она уже почти не спала.

Имя Сигрун я запомнила. Дочь Бьёрна. Вдова. Колючая. Пока мы почти не говорили.

— Что Лив сказала?

Аста присела ближе к очагу, будто тепло могло защитить от слов.

— Она была тихая. Всегда. Не как ты.

— Это я уже слышала.

— Нет. Ты не понимаешь. Лив могла целый день работать рядом и сказать три слова. Когда на неё кричали, она молчала. Когда Орм… — Аста запнулась. — Когда её били, тоже молчала.

Я сжала иглу в пальцах.

— Орм бил её?

Аста посмотрела в сторону двери.

— Я не видела.

— Но знаешь.

— Здесь многое знают не глазами.

Я заставила себя не задавать следующий вопрос. Не сейчас.

— Продолжай.

— Перед тем как её схватили, она изменилась. Стала ходить к кургану. Искала Сигрун. Спрашивала Тору про отвар, который давали Рагнхильд.

Рагнхильд.

Мёртвая жена Эйрика. Мать Хальвдана.

— Она говорила, что Рагнхильд умерла не от родов, — тихо сказала я.

Аста кивнула.

— Да.

Кладовая стала ещё холоднее.

За стеной кто-то засмеялся у очага. Жизнь дома продолжалась, как будто внутри маленькой комнаты мы не трогали пальцами старую смерть.

— Что именно она знала?

— Не знаю.

— Аста…

— Не знаю! — прошептала она резко. — Она сказала, что видела чашу. Что запах был не тот. Что Хальвдану тоже грозит беда, если она не успеет сказать ярлу.

У меня перед глазами снова вспыхнуло: красная ткань, тёмные пятна, горький запах.

— Она успела?

Аста горько усмехнулась.

— Если бы успела, её бы не повели к воде.

Я закрыла глаза.

Лив знала. Пыталась предупредить. Ей не поверили.

А теперь я сидела в её теле, с её лицом, её следами верёвок и её врагами. Я не просто попала в прошлое. Я попала в чей-то недоговорённый крик.

— Кто говорит от имени богов? — спросила я.

Аста застыла.

— Что?

— В видении. Голос сказал: “Не верь тому, кто говорит от имени богов”.

Она медленно отодвинулась.

— Не надо.

— Это Хравн?

— Не говори его имя здесь.

— Это Хравн? — повторила я.

Аста вскочила.

— Ты странная ведьма. Другие хотя бы проклинают. Ты заставляешь мыть чашки, споришь с ярлом и зовёшь смерть по имени, будто она тебе должна.

— Я не ведьма.

— Тогда не веди себя так, будто боги тебе не страшны.

Я тоже поднялась. Слишком резко — голова поплыла.

— Мне страшны не боги. Мне страшны люди, которые прячут убийства за их спинами.

Аста закрыла рот ладонью.

И именно в этот момент дверь открылась.

Мы обе повернулись.

На пороге стояла Тора.

Сухая, тёмная, с лицом, на котором не было ни удивления, ни злости. Только настороженность. Хуже — понимание.

Её взгляд скользнул по полу, по мешочку Лив, по костяной игле в моей руке, по побледневшей Асте.

— Выйди, девка, — сказала она.

Аста не двинулась.

Тора повернула к ней голову.

— Я сказала — выйди.

Аста бросила на меня быстрый взгляд и выскользнула за дверь.

Мы остались вдвоём.

Тора вошла медленно, закрыла дверь и подошла к полке с травами. Поставила на неё маленький мешочек, который держала в руке.

— Гудрун сказала, ты лезла в мои травы.

— Я смотрела.

— Ты всегда называешь воровство учёбой?

— Только когда собираюсь вернуть.

Она посмотрела на иглу.

— Это не трава.

Я сжала её в пальцах.

— Это Лив.

— Лив мертва.

Слова прозвучали слишком быстро.

Я подняла глаза.

— Вы уверены?

Тора замерла.

На миг её лицо изменилось. Старость, злость, усталость — всё осталось. Но под этим мелькнул страх.

Не передо мной.

Перед тем, что я могла узнать.

— Не играй с чужими костями, девочка, — сказала она. — В этом доме мёртвые не любят, когда их будят.

— А живые любят, когда из-за мёртвых топят невиновных?

— Невиновных здесь мало.

— Лив была виновна?

Тора молчала.

Вот и ответ.

Не полный. Но уже что-то.

Я подошла к ней на шаг.

— Она говорила вам о Рагнхильд?

Лицо Торы стало каменным.

— Кто сказал?

— Значит, говорила.

— Ты не знаешь, о чём спрашиваешь.

— Тогда объясните.

— Нет.

— Почему?

Тора резко повернулась.

— Потому что у тебя в руках кусок чужой смерти, в голове — чужие видения, а язык работает быстрее ума. Если ты начнёшь кричать о Рагнхильд у очага, тебя снова поведут к воде. И на этот раз мальчик может оказаться слишком здоровым, чтобы тебя спасать.

Удар получился точным.

Я замолчала.

Тора взяла с полки связку трав, понюхала, будто проверяя себя, потом сказала уже тише:

— Лив была дурой.

— Потому что говорила правду?

— Потому что думала, что правда сама себя защитит.

Я смотрела на неё и впервые видела не только врага.

Видела женщину, которая что-то знала. Которая слишком долго молчала. Которая за этим молчанием прятала не только страх, но и вину.

— Рагнхильд можно было спасти? — спросила я.

Тора подняла на меня глаза.

В них было столько боли, что я пожалела о вопросе раньше, чем она ответила.

Но она не ответила.

Только забрала у меня костяную иглу.

— Это пока будет у меня.

— Нет.

— Да.

— Это вещь Лив.

— Именно поэтому не тебе с ней бегать по дому, падая в обмороки.

Я хотела вырвать иглу обратно, но Тора сжала пальцы так, что костяшки побелели.

— Хочешь жить — перестань трогать всё, что шепчет.

— А если это единственное, что говорит правду?

— Тогда слушай тише.

Она положила иглу в свой мешочек и пошла к двери.

— Тора.

Она остановилась.

— Красная ткань. Где она?

Старая знахарка не повернулась.

— Если бы я знала, девочка, ты бы уже была не первой, кто спросил.

Дверь закрылась.

Я осталась одна.

На полу лежал мешочек Лив. Травы рассыпались по ткани. Камешек с руной тускло блестел в свете очага. Красная нить прилипла к краю моей ладони.

Я наклонилась, чтобы собрать вещи, и вдруг почувствовала запах.

Слабый.

Едва заметный под дымом, травами и старой кожей.

Горький.

Я замерла.

Медленно вывернула мешочек наизнанку.

На внутренней стороне, у самого шва, темнело маленькое засохшее пятно. Почти незаметное. Если не знать, что ищешь, можно принять за грязь или старую смолу.

Я поднесла ближе.

Тот же запах.

Горький, тяжёлый, приторный.

Так пахла красная ткань в видении.

Так пахла чаша, которую Лив не успела объяснить.

Так, возможно, пахла смерть Рагнхильд.

Снаружи засмеялись мужчины. Кто-то позвал Гудрун. Хальвдан закашлялся, и мой взгляд сам метнулся к двери.

Живой дом шумел вокруг меня.

А в ладонях у меня лежал мешочек мёртвой девушки, которая, кажется, пыталась спасти его раньше меня.

Я прижала ткань к груди.

— Лив, — прошептала я. — Что ты нашла?

Ответа не было.

Только горький запах.

И чувство, что где-то за стенами Волчьего дома человек, говорящий от имени богов, уже знает: я начала слушать.