Глава 27. Не сказанное «нет»

После толпы в доме стало тише.

Не спокойно.

Именно тише.

Люди говорили вполголоса, будто боялись, что слова снова превратятся в камни. Дети лежали в моей кладовой и за ширмой у очага. Кто-то спал. Кто-то хныкал. У Хельги жар наконец начал спадать, и её мать сидела рядом с таким лицом, будто боялась моргнуть и потерять это маленькое чудо.

Я проверяла каждого по кругу.

Лоб. Губы. Пульс. Дыхание. Кожа на животе. Сколько выпил. Сколько вырвало. Кто сходил под себя. Кто попросил воды сам.

Пять живых детей.

Один мёртвый.

Опять этот счёт.

Я могла объяснить себе причины. Поздно принесли. Сильное обезвоживание. Усталость. Нехватка нормальных растворов, капельниц, лаборатории, чёртовой детской реанимации.

Но в голове всё равно сидело другое: маленькая рука, которая уже не сжимает пальцы.

И снаружи — камни.

Они лежали у двери, куда их собрала Гудрун. Не убрала. Именно собрала. Тяжёлые, мокрые, грязные.

— Зачем оставили? — спросила я, когда в третий раз зацепилась взглядом за эту кучку.

Гудрун даже не повернулась.

— Чтобы никто не сказал, что ничего не было.

— Прекрасно. Местный музей народной благодарности.

— Ты злишься — значит, ещё стоишь.

— Я уже не уверена, что это плюс.

Она посмотрела на меня так, как умела только она: без мягкости, но с вниманием.

— Это всегда плюс, пока тебя не несут ногами вперёд.

— Спасибо. Вы как тёплый плед, только с иглами.

— Пледы размягчают.

— А вы нет?

— Нет.

Это было почти утешение.

Потом у двери появился стражник.

Новый.

Не тот, что стоял утром. Этот был шире, старше, с бородой, в которой уже серебрилась седина. Он не смотрел на меня как на ведьму. Он смотрел как на задачу.

Я сразу поняла.

— Нет.

Гудрун вздохнула.

— Ты ещё не знаешь, что это.

— Знаю. Усиленный надзор. Для моей защиты. То есть меня заперли, но вежливо.

Стражник неловко кашлянул.

— Я у двери. Если кто подойдёт…

— Ты не при чём, — сказала я. — Просто стоишь там, где обычно стоит засов.

Он нахмурился, но промолчал.

Гудрун тихо сказала:

— Это лучше, чем толпа.

— Знаю.

И ненавидела именно это.

Потому что здесь почти всё было лучше, чем толпа, вода, нож, болезнь, голод, смерть. И каждый раз мне предлагали выбрать меньшую клетку и быть благодарной, что она не с шипами.

Я прошла к полке, поправила чистые ткани. Руна сидела в углу и клевала носом. Аста пыталась заставить её лечь, но девочка упрямо шептала:

— Я не сплю.

— Конечно, — сказала я. — Ты просто моргаешь всем телом.

Руна открыла глаза.

— Я могу ещё помогать.

— Ты уже помогла. Теперь спи.

— Отец будет злиться?

— Очень. Но сначала он будет рад, что ты не заболела.

— А потом?

— Потом будет злиться.

Она чуть улыбнулась и всё-таки опустила голову на свернутую шерсть.

Аста укрыла её краем плаща. Движение было такое осторожное, почти материнское, что у меня больно сжалось в груди.

Аста заметила мой взгляд.

— Что?

— Ничего. Ты хорошо справляешься.

Она опустила глаза.

— Трэли хорошо справляются, когда боятся.

— Нет. Люди хорошо справляются, когда выбирают не бросить других.

Она долго молчала.

Потом тихо спросила:

— Тебя правда будут судить?

Я посмотрела на дверь.

На стражника за ней.

На камни у порога.

— Да.

— Но ярл не даст…

Она не закончила.

И правильно.

Потому что я уже слышала это слишком много раз.

Ярл не даст.

Ярл защитит.

Ярл решит.

Ярл скажет.

А потом ярл стоял перед толпой и говорил не “нет”, а “позже”.

Позже суд.

Позже страх.

Позже вода.

Смерть с отсрочкой всё равно смерть.

— Мне нужно проверить Хальвдана, — сказала я.

Гудрун резко подняла голову.

— Он спит.

— Я посмотрю и уйду.

— Эйрик велел…

— Эйрик много чего велел.

— Вара.

В её голосе было предупреждение.

Я остановилась.

— Я не к ребёнку лезу. Я лекарка. В доме болезнь среди детей. Я должна его проверить.

Гудрун сжала губы.

— Я пойду с тобой.

— Конечно. А за нами стражник, ещё Бьёрн, и пусть Хравн с факелом, чтобы полная процессия.

— Не язви. Я устала.

— Я тоже.

Мы посмотрели друг на друга.

И обе промолчали.

Потому что усталость не делает нас мягче. Она только убирает лишние слова.

Хальвдан не спал.

Он сидел на лавке, завернувшись в мех, и смотрел в огонь. Рядом действительно стоял Бьёрн — огромный, хмурый, с видом человека, которому поручили удержать море в чашке.

Увидев меня, Хальвдан сразу встал.

— Нельзя, — сказала я.

Он замер.

— Я не болен.

— Пока. И я хочу, чтобы так осталось.

Я подошла, села рядом, коснулась его лба. Нормальный. Чуть усталый, но без жара. Горло чистое. Дыхание ровное. Кашель слабее.

Хорошо.

Хотя это слово сегодня звучало почти неприлично.

— Ты уходишь? — спросил он.

Я замерла.

Бьёрн очень внимательно посмотрел в огонь.

Гудрун сделала вид, что поправляет мех на другой лавке.

— Кто тебе сказал? — спросила я.

— Никто. Просто все говорят так, будто тебя уже нет.

Господи.

Этот ребёнок был слишком маленьким, чтобы так слышать взрослых.

— Я пока здесь.

— Это не ответ.

Да. Весь в отца.

Я вздохнула.

— Хальвдан…

— Тинг — это где решают, кого убить?

Бьёрн тихо выругался.

Гудрун резко сказала:

— Кто сказал тебе это слово?

— Все.

Конечно.

Дети слышат всё. Особенно то, что взрослые стараются прятать плохо.

Я убрала руку с его лба и сложила пальцы на коленях.

— Тинг — это место, где люди говорят перед всеми.

— О тебе?

— Да.

— Хравн будет говорить, что ты ведьма?

— Скорее всего.

— А отец скажет, что нет?

Вот оно.

Маленький вопрос.

Простой.

Такой простой, что от него хотелось закрыть лицо руками.

Я посмотрела на Эйрика.

Он стоял у входа.

Не знаю, когда пришёл. Может, услышал всё. Может, только последнее. На плечах тёмный плащ, волосы влажные от снега, лицо уставшее, каменное.

Хальвдан повернулся к нему.

— Отец?

Эйрик подошёл ближе.

— Я не дам им причинить Варе вред.

Я закрыла глаза.

Нет.

Не это.

Хальвдан тоже услышал.

Дети умеют слышать не сказанное.

— Но ты скажешь, что она не ведьма? — спросил он.

Эйрик молчал ровно один вдох.

Но этого хватило.

Мне хватило.

Хальвдану тоже.

— Я скажу правду, — ответил Эйрик.

Мальчик сжал край меха.

— Правда — что она лекарка.

— Да.

— Тогда скажи сейчас.

Тишина у очага стала такой плотной, что даже Бьёрн перестал дышать громко.

Эйрик посмотрел на сына.

— Не всё решается словом у очага.

— Ты ярл.

— Именно поэтому.

Хальвдан нахмурился.

Он не понял.

И понял.

Одновременно.

Я встала.

— С ним всё нормально. Пусть пьёт тёплую воду. И не выходит к больным детям.

— Вара, — сказал Эйрик.

Я прошла мимо.

Он сделал шаг за мной.

— Нам нужно говорить.

— Нет.

— Нужно.

— Вам. Не мне.

— Вара.

В этот раз в голосе не было приказа.

И от этого стало хуже.

Я вышла в боковой проход. Там было холоднее, чем у очага. Дым почти не доходил, и пахло мокрым деревом. За нами никто не пошёл. Даже Гудрун осталась с Хальвданом.

Эйрик остановился напротив.

Слишком близко для равнодушия.

Слишком далеко для той ночи за ширмой.

— Я не мог отказать Хравну сразу, — сказал он.

Вот так.

Без начала.

Без мягкости.

По-ярловски.

Я усмехнулась.

— Конечно.

— Если бы я сказал “нет”, толпа решила бы, что я закрываю тебе рот своим желанием.

— А разве нет?

Он напрягся.

— Нет.

— Интересно. Со стороны было похоже.

— Со стороны люди видели камни, мёртвого ребёнка и женщину, вокруг которой уже слишком много крови. Если бы я запретил тинг, Хравн получил бы больше. Он сказал бы: ярл боится суда. Ярл прячет ведьму. Ярл ставит свою постель выше детей дома.

— Постель?

Слово вышло тихо.

Опасно тихо.

Эйрик понял ошибку сразу.

— Не мои слова.

— Но слова, с которыми вы считались.

— Я должен считаться со словами, которые могут расколоть дом.

— А со мной?

Он замолчал.

Я рассмеялась.

Плохо. Без радости.

— Вот оно. Всегда вот оно. Дом. Люди. Политика. Хакон. Хравн. Асгейр. Толпа. Сын. Союз. Зима. Запасы. И где-то там, между грязной водой и камнями у двери, я. Удобно переложенная на потом.

— Неправда.

— Правда.

— Я выиграл тебе время.

— Вы снова отложили мою смерть.

Он вздрогнул.

Едва заметно.

Но я увидела.

— Я не позволю им убить тебя, — сказал он.

— Вы уже позволили им вести меня к воде однажды.

Слова ударили и меня тоже.

Потому что я не хотела возвращаться туда.

Но мы и не уходили оттуда на самом деле.

Ледяная бухта всё время стояла между нами. Просто иногда её закрывал дым очага, раненые, дети, поцелуй, его рука рядом с моей.

Эйрик опустил глаза.

— Да.

Одно слово.

Не защита.

Не спор.

Не “ты не понимаешь”.

Да.

Я вдруг почувствовала, как усталость уходит из тела, оставляя после себя пустоту. Пустота хуже злости. В ней легче принимать решения.

— И теперь вы хотите, чтобы я поверила: второй раз вы успеете остановить?

— Я хочу, чтобы ты дала мне время.

— Они тоже хотят времени. Хравн. Асгейр. Хакон. Каждый просит подождать, пока меня удобнее будет убить.

— Ты думаешь, я один из них?

— Я думаю, ты всё ещё ярл раньше, чем человек.

Он долго смотрел на меня.

— Да.

Второе “да”.

Сегодня он, кажется, решил быть честным до конца.

Как жаль, что честность иногда режет глубже лжи.

— Но я пытаюсь стать человеком там, где всю жизнь был только ярлом, — сказал он. — Это медленно. Плохо. С ошибками. Но я пытаюсь.

Я отвернулась.

Потому что хотела поверить.

И именно поэтому нельзя было.

— А я не хочу быть учебной раной, на которой вы учитесь.

Он закрыл глаза.

На миг.

Потом кивнул.

— Что ты хочешь?

Я посмотрела на него.

Сказать?

Правда?

Хорошо.

— Чтобы ты сказал “нет”. Не завтра. Не на тинге. Не после того, как посчитаешь, кто на чьей стороне. Сейчас. Мне. Что моей смерти не будет обсуждать толпа.

Он молчал.

Вот и всё.

Не нужно было больше ничего.

Ни объяснений. Ни политики. Ни красивых слов о времени.

Молчание и было ответом.

Я кивнула.

— Понятно.

— Вара…

— Нет. Вот теперь нет.

Я прошла мимо него.

Он не остановил.

И это было правильно.

И больно.

В лечебной кладовой стало теплее, но мне казалось, что внутри всё замёрзло.

Аста поднялась, как только я вошла.

— Что он сказал?

— Много.

— А главное?

Я сняла с полки маленький мешочек Лив. Тот самый, с травами, костяной иглой, руной и запахом чужой жизни. Положила на стол. Потом достала чистую ткань. Нож. Небольшой свёрток трав. Сухой хлеб, который кто-то оставил для меня, но я так и не съела.

Аста побледнела.

— Нет.

— Да.

— Вара…

— Я не останусь ждать, пока они решат, можно ли меня снова топить.

— Ты не дойдёшь далеко. Снег. Стража. Люди Асгейра у причала.

— Значит, не через причал.

Она сжала руки.

— Есть старая тропа. За сушильнями. Ею раньше таскали рыбу к малому берегу. Сейчас там почти никто не ходит — скользко. Если пройти до каменного выступа, можно спуститься ниже. Там лодки Свейна иногда ставят на переворот.

Я посмотрела на неё.

— Ты только что сказала мне путь.

— Я знаю.

— Почему?

Она вскинула глаза.

В них было столько страха, что мне стало стыдно за вопрос.

— Потому что ты дала мне имя, когда все звали просто “девка”. Потому что Руна сейчас спит живая. Потому что Хельга пьёт. Потому что если они завтра поведут тебя к воде, я ничего не смогу сделать.

— Аста…

— Не говори, что мне нельзя. Я и так всё время живу там, где нельзя.

Я не нашла ответа.

Дверь тихо открылась.

Я резко схватилась за нож.

Но это была Сигрун.

Она вошла, закрыла за собой дверь и посмотрела на свёртки на столе.

— Хорошо, — сказала она. — Наконец-то у тебя появилась разумная мысль.

Аста выдохнула.

— Ты знала?

— Я видела лицо ярла. Потом твоё. После такого женщины либо плачут, либо точат нож, либо бегут. Ты не из тех, кто долго плачет.

— Очень лестно.

— Я не для лести пришла.

Сигрун подошла к столу, взяла мой свёрток, развязала и начала перекладывать вещи.

— Это лишнее. Это мокнет. Хлеб завернуть иначе. Нож держать не в мешке, а у пояса. Травы возьми только те, что не пахнут сильно. Собаке легче взять след по запаху.

— Сколль?

— Сколль тебя не выдаст. Если его не пустят по приказу.

— Утешила.

— Я старалась.

Она говорила сухо, быстро, будто собирала не побег, а корзину в дорогу.

— Руна не пойдёт, — сказала я.

— Конечно не пойдёт. Коль сдерёт с нас кожу.

— Ты тоже не должна.

— Я свободная женщина. Мне иногда можно делать глупости самой.

— Сигрун.

Она подняла взгляд.

— Лив однажды просила меня прийти к камню. Я не пришла. Не заставляй меня второй раз сидеть у огня и слушать, как кого-то ведут умирать.

Это заткнуло мне рот.

Мы молча собирали вещи.

Мешочек Лив. Нож. Ткань. Травы. Немного хлеба. Кусок сыра. Маленькая кожаная фляга с водой. Нить. Игла. Кремень, который принесла Сигрун. Тёмный плащ Асты.

Каждая вещь на столе становилась не просто вещью.

Шагом от дома.

И с каждым шагом мне становилось тяжелее.

Потому что за стеной дышали дети.

Хельга попросит воды ночью. Младенец снова может перестать сосать. Торлейв ещё слаб. Мужчина с шеей жив, но рана может открыться. Хальвдан будет искать меня утром.

Хальвдан.

Как будто мысль позвала его.

Дверь открылась снова.

На пороге стоял он.

Один.

В шерстяном плаще, босиком, с деревянным ножом в руке.

— Ты уходишь, — сказал он.

Не спросил.

Сказал.

Аста закрыла рот ладонью. Сигрун отвернулась к полке с таким видом, будто ей срочно понадобилось проверить травы.

Я медленно опустилась перед ним на корточки.

— Тебе нельзя ходить босиком.

— Не говори про ноги.

Да, точно сын Эйрика.

Я сглотнула.

— Кто тебя пустил?

— Никто.

— Бьёрн?

— Заснул сидя. Немного.

Сигрун тихо пробормотала:

— Железная Рука, говорили они.

Я не засмеялась.

Не смогла.

Хальвдан смотрел на свёрток на столе.

— Ты сказала, что придёшь.

— Я пришла.

— Не так.

— Хальвдан…

— Если ты уйдёшь, они скажут, что ты виновата.

— Если я останусь, они могут решить, что я виновата.

— Отец не даст.

Я закрыла глаза.

Вот опять.

Отец не даст.

Все дети должны иметь право в это верить.

И всё же.

— Твой отец ярл, — сказала я тихо. — У него много людей. Много долгов. Много врагов. Иногда он не может сказать то, что должен.

— Может.

— Не всегда.

— Тогда пусть научится.

У меня дрогнули губы.

Смешно.

Грустно.

Очень больно.

— Ты умнее всех нас.

— Не уходи.

Вот теперь он стал ребёнком.

Голос сломался на последнем слове.

Я протянула руку, но остановилась.

— Можно? — спросила я.

Он сам шагнул ближе и уткнулся лбом мне в плечо.

Я обняла его.

Осторожно.

Крепче, чем собиралась.

От него пахло дымом, шерстью и детским сном. Живой. Тёплый. Доверчивый настолько, что это было почти жестоко.

— Я не хочу умирать, — сказала я ему в волосы. — И не хочу, чтобы ты видел, как меня снова поведут к воде.

Он молчал.

Потом прошептал:

— Я видел маму, когда её несли.

Я застыла.

Аста тихо всхлипнула.

— Все думали, я спал, — сказал Хальвдан. — Но я видел. Она была белая. И отец был белый. Только живой. Я не хочу ещё раз.

Господи.

Я прижала его к себе сильнее.

— Я тоже.

— Тогда останься.

Вот в этом и была ловушка.

Не в Эйрике.

Не в ключе.

Не в лечебной кладовой.

В маленьких руках, которые держали меня так, будто я могла быть ответом на смерть его матери.

Я не была.

Я не могла.

Я не должна была становиться новой потерей для ребёнка, который ещё старую не пережил.

Но если останусь и умру — стану.

Если уйду — тоже.

Несправедливость иногда не выбирает сторону. Просто кладёт нож в обе руки.

Я отстранилась и посмотрела ему в лицо.

— Я попробую не исчезнуть.

— Это не обещание.

— Нет.

— Дай настоящее.

Я молчала.

Потому что не могла.

Хальвдан понял.

В его глазах что-то погасло. Не доверие. Хуже — детская уверенность, что взрослый может защитить правду, если очень захочет.

Он отступил.

— Тогда я пойду с тобой.

— Нет.

— Я наследник.

— Вот именно.

— Я прикажу.

— А я не послушаюсь.

Он вскинул подбородок.

— Ты всегда не слушаешься.

— Плохая привычка. Не перенимай.

Сигрун подошла к нему сзади.

— Малой, если ты пойдёшь, Вара не уйдёт. Она потащит тебя обратно, даже если за ней будут гнаться все люди Хравна. Хочешь её поймать — иди босиком по снегу.

Хальвдан посмотрел на неё с ненавистью.

Сигрун выдержала.

— Да, я плохая. Потом расскажешь отцу.

Он снова повернулся ко мне.

— Ты вернёшься?

Я хотела солгать.

Очень.

— Если смогу.

Он кивнул.

Так серьёзно, что это было хуже слёз.

Потом снял с пояса маленький деревянный нож и протянул мне.

— Возьми.

— Нет, Хальвдан.

— Возьми. Я всё равно не умею им драться.

— Тебе отец дал.

— А ты сказала, что нож не лечит. Значит, мне пока не нужен.

Я не выдержала.

Взяла.

Деревянная рукоять была тёплая от его ладони.

— Спасибо.

Он шагнул назад.

— Если отец спросит, я скажу, что не видел.

— Не надо лгать.

— Тогда не спрашивай меня.

И ушёл.

Так же тихо, как пришёл.

Мы стояли молча.

Потом Аста вытерла лицо рукавом.

— Ночью, когда сменят стражу. Перед рассветом хуже всего бодрствуют.

Сигрун кивнула.

— Я отвлеку Бьёрна. Аста покажет хозяйственный выход. Дальше сама.

— Нет, — сказала Аста. — Я провожу до сушилен.

— Там опасно.

— Я знаю тропу.

— Аста…

Она посмотрела на меня.

— Если ты уйдёшь не туда, тебя поймают до первого камня. Тогда всё зря.

Я сжала деревянный нож Хальвдана.

В ладони он казался смешным.

Детским.

Бесполезным.

И почему-то тяжелее железа.

За стеной кашлянул один из больных детей. Я сразу повернула голову.

Живой.

Пока живой.

Я снова посмотрела на свёрток.

На мешочек Лив.

На нож.

На дверь.

На камни у порога.

Эйрик хотел время.

Хравн хотел суд.

Хакон хотел чистый дом.

Асгейр хотел трещину.

Хальвдан хотел, чтобы взрослые наконец сказали настоящее “нет”.

А я хотела жить.

Просто жить.

Без отсрочек, судов, воды, тинга и чужих рук, решающих, сколько ещё мне разрешено дышать.

Я завязала свёрток.

Туго.

Так, чтобы не развязался на бегу.

— Ночью, — сказала я.

Аста кивнула.

Сигрун тоже.

За дверью стражник переступил с ноги на ногу. В большом доме снова зашумел огонь. Снег бился в крышу мягко, будто пытался замести следы заранее.

Я посмотрела на лечебную кладовую.

На полки.

На чаши.

На чистую ткань.

На место, которое стало моим слишком быстро и слишком дорого.

Потом погасила маленькую лампу у стола.

Если север не хотел дать мне свободу, я собиралась украсть хотя бы попытку.