Глава 29. Перед судом

Раненого звали Арни.

Это выяснилось уже после того, как мы внесли его в дом, уложили на лавку в моей кладовой и почти час пытались не дать ему умереть.

До имени было не до имени.

Сначала — кровь.

Потом — холод.

Потом — дыхание, которое то появлялось, то исчезало так тихо, будто Арни сам не был уверен, стоит ли ему оставаться в этом мире.

Он был из людей Свейна. Один из тех, кто вернулся на корабле после стычки. Я вспомнила его только тогда, когда смыла с лица кровь: тёмные волосы, узкий шрам на подбородке, привычка смотреть в сторону двери, как у человека, который давно привык спать вполглаза.

Теперь он лежал на моей лавке, серый, с перевязанным боком, и каждый его вдох был для меня важнее любого тинга.

— Если он умрёт, — сказала я, меняя пропитанную кровью ткань, — Хравн скажет, что я заставила мёртвого лгать.

— Если он выживет, Хравн скажет то же самое, — ответила Тора.

Она сидела рядом, держала чашу с тёплой водой и выглядела так, будто за ночь постарела ещё на десять лет. Хотя, возможно, это я смотрела на всех через собственную усталость.

— Тогда пусть выживет хотя бы из вредности, — сказала я.

Арни не оценил шутку.

Он был без сознания.

У двери стояли двое стражников.

Двое.

Не один, как раньше.

Формально — чтобы охранять свидетеля.

Формально — чтобы никто не ворвался ко мне после камней.

Формально — чтобы Арни не добил тот, кто уже оставил его под лодкой.

Фактически — чтобы я не ушла.

Это даже не скрывали.

Бьёрн стоял у самой двери, скрестив руки на груди. Лицо у него было мрачное, как зимнее море.

— Ты можешь не смотреть так, будто я прямо сейчас вылезу через дымовое отверстие, — сказала я.

— Если бы там прошла твоя голова, я бы смотрел и туда.

— Лестно, что вы так высоко цените мои навыки побега.

— После сегодняшней ночи я ценю их выше, чем хотел бы.

Я затянула повязку.

Арни застонал, но не проснулся.

Хорошо.

Плохо.

Я уже перестала радоваться простым вещам без второго смысла.

Снаружи, в большом доме, гудели голоса. Люди не спали. После ночной находки у малого берега сон стал роскошью, а роскошь в Волчьем доме быстро превращалась в подозрение.

Хравн потребовал увидеть раненого.

Эйрик отказал.

Хравн сказал, что годи должен услышать слова умирающего, чтобы отличить бред от знака.

Эйрик ответил, что годи услышит их на тинге.

После этого стало так тихо, что даже я за дверью поняла: ярл только что бросил Хравну кость не в ноги, а в лицо.

Но тинг не отменил.

Вот это сидело под кожей.

Не отменил.

Я проверила лоб Арни. Жара пока не было. Рана чистая настолько, насколько могла быть чистой рана, найденная в снегу под лодкой.

— Он доживёт до утра? — спросил Бьёрн.

— Если повезёт.

— Мне не нравится это слово.

— Мне тоже. Но других у меня сегодня мало.

Тора молча протянула мне новую ткань.

Я посмотрела на неё.

— Спасибо.

— Не благодари раньше времени. Я ещё могу сказать что-нибудь неприятное.

— Очень жду. Без этого ночь неполная.

Она фыркнула.

Почти по-доброму.

И именно в этот момент в дверях появился Эйрик.

Я почувствовала его раньше, чем увидела. По тому, как Бьёрн чуть выпрямился. Как стражники стали тише. Как даже огонь у маленького очага будто решил гореть аккуратнее.

Эйрик вошёл в кладовую.

На нём всё ещё был плащ, мокрый от снега. Волосы потемнели у висков. Лицо — камень. Но глаза выдавали ночь.

Он посмотрел на Арни.

Потом на мои руки.

Потом на свёрток у стены.

Тот самый, с которым я пыталась уйти.

— Все выйдите, — сказал он.

Бьёрн даже не двинулся.

— Ярл…

— Ты останешься у двери. Не внутри.

Тора поднялась медленно.

— Если он начнёт кровить…

— Я позову, — сказала я.

Она посмотрела на меня так, будто не верила ни мне, ни Эйрику, ни миру в целом.

Потом всё-таки вышла.

Бьёрн последним закрыл дверь.

Не до конца.

Хорошо. Значит, если ярл решит меня придушить, свидетели хотя бы услышат.

Я вытерла руки о ткань.

— Если вы пришли спросить, собираюсь ли я снова бежать, ответ зависит от количества стражи и наличия свободных лодок.

Эйрик не улыбнулся.

— Я пришёл не за этим.

— Тогда за чем?

— Сказать то, что должен был сказать раньше.

Вот это было опасно.

Я уже знала: когда мужчины в этом доме начинали говорить “должен”, обычно кто-то терял свободу, кровь или право возражать.

— Говорите.

Он посмотрел на Арни.

— Я молчал у двери не потому, что хотел отдать тебя толпе.

— А потому что думал.

— Да.

Я усмехнулась.

Плохо. Устало.

— Прекрасное занятие. Особенно когда тебя тем временем обсуждают как ведьму, заразу и будущий труп.

Он принял удар молча.

— Я должен был понять, кто бросает камни, кто молчит, кто смотрит на Хравна, кто на Асгейра, кто ждёт моего приказа, а кто только повода.

— И поняли?

— Часть.

— Поздравляю.

Я хотела отвернуться, но не смогла. Слишком много злости скопилось внутри. Она требовала выхода, как гной из раны.

— Пока ты понимал, я снова была одна.

Он не ответил сразу.

Только сжал руку на ремне.

— Да, — сказал он наконец.

Одно слово.

И в нём не было защиты.

Не было “но”.

Не было “ты не понимаешь”.

Да.

Я вдруг почувствовала, как злость споткнулась. Не ушла. Нет. Просто не нашла, обо что удариться.

— Не споришь? — спросила я.

— Нет.

— Это новая пытка?

— Нет.

Он подошёл к столу, но не ближе.

Остановился там, где между нами оставалось место. После той ночи за ширмой он стал считать шаги. Слишком поздно. Но считал.

— Я оставил тебя одну, когда ты ждала “нет”. Я искал путь, где не будет крови своих людей. Но ты слышала только то, что уже слышала раньше: твою смерть можно обсуждать.

Горло сжало.

Я отвернулась к полке.

— Потому что её обсуждают.

— Да.

Снова.

Это его честное “да” было почти невыносимым.

— Тогда что изменилось? — спросила я.

— Арни.

Я посмотрела на раненого.

— Если он выживет.

— Он выживет?

— Я не бог.

— Я спрашиваю лекарку.

— Лекарка говорит: ночь решит.

Эйрик кивнул.

— Тогда до тинга он будет под моей личной защитой.

— А я?

Он поднял глаза.

Вот теперь стало тихо по-настоящему.

— И ты.

Я почти рассмеялась.

— Снова защита.

— Да.

— С засовом, стражей и запретом ходить одной.

— Да.

— Ты понимаешь, как это звучит?

— Теперь — да.

— И всё равно?

Он долго молчал.

— Если я уберу стражу, Хравн или Асгейр используют тебя. Если оставлю — ты слышишь клетку. Я не знаю решения, которое не ранит тебя.

— Тогда спроси.

Он посмотрел на меня.

Я устало опустилась на лавку напротив Арни.

— Спроси, что я выберу из плохого.

Эйрик медленно кивнул.

— Что ты выберешь?

Я закрыла глаза на один вдох.

Вот так.

Не идеально.

Не красиво.

Но вопрос был задан.

— Стража остаётся у двери. Не в кладовой. Я хожу к больным детям и раненым. Со мной Аста или Гудрун. Не воин, который дышит мне в затылок. Арни никто не трогает без меня или Торы. Хравн к нему не подходит. Асгейр тоже. Если Арни проснётся, слышат его слова не только ты. Бьёрн. Гудрун. Свейн. И я.

— Хорошо.

Слишком быстро.

Я открыла глаза.

— Не торгуешься?

— Нет.

— Непривычно.

— Я учусь.

Вот опять.

Внутри что-то больно дрогнуло, но я сразу придавила это.

Нельзя.

Не сейчас.

Не перед тингом, где меня будут разбирать на части словами.

Эйрик повернулся к двери, потом остановился.

— Хальвдан знает, что ты вернулась.

Я сжала пальцы.

— И?

— Он не спит.

— Конечно.

— Он спросил, поймаю ли я тебя снова, если ты уйдёшь.

— Что ты сказал?

Эйрик посмотрел на меня через плечо.

— Сказал, что попробую сначала понять, почему ты уходишь.

Я молчала.

Потому что это было мало.

И много.

И поздно.

И всё равно важно.

Он вышел.

Дверь закрылась тихо.

Я сидела рядом с Арни и слушала, как за стеной просыпается утро.

До тинга оставался день.

И этот день оказался длиннее ночи.

Сначала пришла Тора.

Не с отваром. Не с ворчанием. С маленьким деревянным подносом, на котором лежали травы, кусок угля, несколько палочек и чашка такой крепкой горькой жидкости, что я поняла: это для меня.

— Пей, — сказала она.

— Если это яд, пожалуйста, уточните дозировку.

— Если бы я хотела тебя отравить, ты бы не успела пошутить.

— Логично.

Я выпила.

Чуть не закашлялась.

— Что это?

— То, что держит на ногах, когда мозгов не хватает лечь.

— У меня в мире это называлось кофе. И было вкуснее.

— В твоём мире всё вкуснее?

— Нет. Но кофе — да.

Тора села напротив.

— Хравн начнёт с детей.

Я поставила чашку.

Значит, пришла не ругаться.

— С умершего мальчика Олава?

— Да. Потом скажет, что болезнь пришла после того, как ты велела матерям не трогать детей. Потом — что ты выливала молоко. Потом — что ты шептала над водой.

— Я ругалась над водой.

— На тинге не шути.

— Я без шуток кого-нибудь ударю.

— Тогда лучше шути, но тише.

Я посмотрела на неё.

Тора говорила сухо, но глаза у неё были внимательные.

— Почему вы мне помогаете?

— Потому что Хравн врёт.

— Он и раньше врал.

— Раньше ложь держала порядок.

— А теперь?

Тора посмотрела на Арни.

— Теперь она убивает слишком близко к очагу.

Не “ты мне нравишься”.

Не “я на твоей стороне”.

Просто граница, которую старая знахарка наконец увидела.

Этого хватало.

Она взяла палочку и провела по столу линию.

— Он спросит: почему один умер, если ты лекарка?

— Потому что его принесли поздно и он потерял слишком много воды.

— Скажешь проще.

— Его тело высохло быстрее, чем я успела вернуть воду.

Тора кивнула.

— Хорошо. Он спросит: почему боги дали смерть одному и жизнь другим?

— Я не знаю, что дают боги.

— Опасно.

— Но знаю, что дали руки людей: грязную воду, общие чаши, позднюю помощь. И ещё знаю, что пятеро детей живы, потому что их поили.

Тора прищурилась.

— Лучше.

Она двигала палочки, будто раскладывала битву.

— Он спросит про курган.

— Я скажу, что искала тайну Лив.

— Нет.

— Почему?

— Потому что для людей это значит: ты ходила к мёртвым.

— А я ходила.

— Ты хочешь умереть честной?

— Желательно жить честной.

— Тогда говори: я искала то, что могло доказать смерть Рагнхильд не от родов.

Вот это прозвучало неожиданно.

От Торы.

Я посмотрела на неё.

— Вы скажете это на тинге?

Она отвела глаза.

— Если спросят.

— Тора.

— Не требуй от меня храбрости заранее. Я старая. Мне нужно время, чтобы привыкнуть к собственной глупости.

Я едва заметно улыбнулась.

— Хорошо.

Она ткнула палочкой в стол.

— Хравн будет говорить о Лив. Не о тебе. О её отце. О предательстве. О слухах. О том, что её мать знала травы и ходила к старым камням.

— А я что?

— Не спорь с каждым слухом. Скажи: если Лив была виновна, покажите её преступление. Если я виновна, покажите моё. Не топите одну женщину за страх перед другой.

Я медленно выдохнула.

— Это хорошо.

— Я знаю.

Да. Скромности у нас в доме никто не преподавал.

После Торы пришла Гудрун.

С едой, которую я не просила, и с лицом человека, который уже решил, что я съем хотя бы часть, даже если придётся держать мне нос.

— Ешь.

— Я не хочу.

— Я не спрашивала.

— У нас сегодня все такие заботливые, что страшно.

— На тинге голодная женщина говорит как раненая кошка. Тебе надо говорить как нож.

Она поставила передо мной хлеб, сыр и горячую похлёбку.

Я взяла ложку.

Гудрун осталась стоять.

— Что?

— Ешь.

— Вы будете смотреть?

— Да.

Пришлось есть.

Первые ложки шли через силу. Потом тело вдруг вспомнило, что оно не только боится, но и живёт. Горячее упало в желудок тяжёлым комком, но руки перестали дрожать чуть меньше.

Гудрун села.

— На тинге не смотри только на Эйрика.

Я подняла глаза.

— Я и не собиралась.

— Собиралась. Когда страшно, люди ищут того, кто может защитить.

— Я не…

— Не спорь. Слушай.

Я замолчала.

— Смотреть надо на тех, чьих детей ты спасла. На женщин. На Олава тоже, если сможешь. Его сын умер, но он видел твои руки. Не смотри долго на Хравна. Он умеет делать так, что спор становится его дорогой.

— А на Хакона?

— Как на гостя. Не как на судью. Он не имеет права решать твою жизнь здесь, но хочет, чтобы все забыли об этом.

— На Ингрид?

Гудрун чуть прищурилась.

— А вот на неё смотри, когда будешь говорить о выборе.

— Почему?

— Потому что она поймёт. И если поймёт, возможно, не даст отцу сделать из тебя удобную жертву.

Это было неожиданно.

И неприятно разумно.

— Вы ей доверяете?

— Нет.

— Тогда почему?

— Я не доверяю зиме. Но всё равно знаю, когда снег держит след.

Я решила не уточнять. Иногда Гудрун говорила почти как Свейн, только суше.

Она продолжила:

— Не говори “в моём мире”.

— Даже если очень хочется?

— Особенно тогда. Для людей это будет признание, что ты не отсюда.

— Я и так не отсюда.

— Но жить хочешь здесь.

Я замерла с ложкой в руке.

Гудрун заметила.

— Или нет?

Я не ответила.

Потому что сама не знала.

Вчера я хотела уйти. Сегодня лечила Арни. Завтра меня будут судить. Дом бросал в меня камни, держал у двери стражу, называл ведьмой, но внутри него лежали дети, которых я не могла бросить. Хальвдан. Аста. Руна. Даже Тора со своими травами и Гудрун с ключами.

Жить здесь — звучало как признание поражения.

Уйти — как ампутация без обезболивания.

— На тинге не молчи слишком долго, — сказала Гудрун мягче. — Люди думают, что молчание — вина. Но и не говори всё сразу. Твоё слово должно идти как вода в сухое горло. Маленькими глотками.

Я усмехнулась.

— Вы уже используете мои методы против меня.

— Учусь у лучших.

— Это был комплимент?

— Не привыкай.

К полудню Арни очнулся.

Ненадолго.

В кладовой были я, Тора, Эйрик, Бьёрн, Гудрун и Свейн. Так, как я требовала.

Арни открыл глаза, увидел Эйрика и попытался подняться.

— Лежать, — сказала я.

Он послушался.

Хороший пациент. Почти мёртвый, но умный.

— Кто ударил тебя? — спросил Эйрик.

Арни облизнул потрескавшиеся губы.

Я дала ему воды.

— Не видел, — хрипло сказал он. — Сзади.

— Почему ты был у малого берега?

Он закрыл глаза.

— Шёл… к Свейну. Сказать.

Свейн наклонился ближе.

— Что сказать, мальчик?

— Красная ткань… не с корабля. Её подбросили.

В кладовой стало холоднее.

— Кто? — спросил Эйрик.

— Видел… как Орм говорил с Хравном. До стычки. Потом… после боя… у мёртвого нашли ткань. Я понял… не его. Хотел сказать. Потом удар.

— Ты видел ткань у Хравна? — спросила я.

Арни повернул голову ко мне.

— Раньше. Давно. После смерти Рагнхильд. Я был мальчишкой. Носил дрова к дому годи. Он прятал красный свёрток в ящик под идолом. Руки были… в пятнах.

— Кровь? — спросил Бьёрн.

— Не знаю. Тёмное.

Тора побледнела.

Эйрик стоял неподвижно.

Так неподвижно, что мне стало страшно.

— Почему молчал? — спросил он.

Арни зажмурился.

— Я был трэллем тогда. У Кетиля. Потом Свейн выкупил меня в море. Кто слушает мальчишку, который носит дрова? А когда Лив кричала о красной ткани… я испугался. Потом её забрали.

Лив.

Имя легло между нами.

Я почувствовала, как внутри дрогнула чужая память. Будто кто-то в темноте услышал, что его наконец назвали.

— Отдыхай, — сказала я.

— Тинг… — прошептал Арни.

— Доживи до него сначала.

Он слабо усмехнулся.

— Ты грубая.

— Поэтому мои пациенты боятся умереть. Я их потом достану.

Свейн хмыкнул.

Арни снова провалился.

Эйрик вышел первым.

Не сказав ни слова.

Бьёрн — за ним.

Гудрун задержалась на пороге.

— Теперь Хравн будет опаснее.

— Потому что у нас есть свидетель?

— Потому что у него есть причина сделать так, чтобы свидетель не договорил.

Она ушла.

Я осталась с Торой и Арни.

Старая знахарка смотрела на раненого так, будто видела не его, а годы, которые сама прожила неправильно.

— Ты знала, — сказала я.

Она не ответила.

— Не всё. Но знала, что с Рагнхильд было не так.

Тора села.

Очень медленно.

— Я знала, что её смерть пахла неправильно.

— И молчала.

— Да.

Третье честное “да” за день.

Я устала от честности. От неё почему-то болело сильнее, чем от лжи.

— Почему?

— Потому что я дала ей отвар. Слабый. От боли. Такой давали многим женщинам. А потом ей стало хуже. Если бы я сказала, что запах изменился, люди спросили бы: почему ты не остановила? Почему не поняла? Почему дала первую чашу? Я боялась, что её смерть повесят на мои руки.

Я смотрела на неё.

Внутри поднималась злость.

Но рядом лежал Арни. В доме дышали дети. Завтра мне нужна была Тора живая, говорящая и не разбитая собственной виной.

— А Лив? — спросила я.

Тора закрыла глаза.

— Лив пришла ко мне. Спросила про горький корень. Про красную ткань. Я велела ей молчать, пока не будет доказательств. Она не послушала.

— И её повели к воде.

— Да.

— Вы понимаете, что это не делает вас невиновной?

Она открыла глаза.

В них не было оправдания.

— Понимаю.

Я отвернулась.

Потому что если бы смотрела дальше, сказала бы что-то такое, после чего завтра мы обе проиграли бы тинг.

— Тогда завтра скажете правду.

— Если Хравн спросит.

— Нет, Тора. Если не спросит — тоже.

Она долго молчала.

Потом кивнула.

— Хорошо.

Это слово прозвучало так тихо, что его легко было бы не услышать.

Но я услышала.

К вечеру дом готовился к тингу.

Не как к празднику.

Как к похоронам, где покойник ещё не выбран окончательно.

Мужчины точили слова и ножи. Женщины шептались у очага. Хальвдана держали подальше от меня, но я видела его один раз: он стоял у прохода, бледный, серьёзный, с пустым поясом без деревянного ножа.

Я коснулась рукояти у себя под плащом.

Он заметил.

И чуть кивнул.

Очень маленький кивок.

Я едва не расплакалась.

Ингрид подошла ко мне перед самым закатом.

Я сидела у окна, если эту дырку с натянутой кожей можно было назвать окном, и проверяла повязки, которые могла взять с собой. Зачем на тинг повязки? Не знаю. Наверное, профессиональная деформация. На публичный суд как на вызов: вода, ткань, руки свободны.

— Ты будешь говорить? — спросила Ингрид.

— Если дадут.

— Дадут. Иначе Эйрик потеряет лицо.

— Приятно знать, что мой голос теперь часть его лица.

Она села напротив.

Без разрешения. Как женщина, привыкшая к своему месту даже там, где оно ещё не закреплено.

— Мой отец считает, что завтра тебя нужно изгнать.

— Не утопить? Прогресс.

— Изгнание зимой часто то же самое. Просто чище для рук.

— Передайте ему, что я ценю вежливость.

Ингрид не улыбнулась.

— Я не передаю колкости от женщин, которые могут умереть.

— Очень разборчиво.

Она посмотрела на мои повязки.

— Ты боишься?

Я хотела соврать.

Потом устала.

— Да.

— Хорошо.

Я подняла глаза.

— Простите?

— Если бы не боялась, сказала бы глупость. Страх иногда держит язык ближе к разуму.

— Вы все сегодня решили учить меня говорить?

— Потому что завтра тебя будут пытаться заставить говорить так, чтобы ты сама себе вырыла яму.

Она наклонилась ближе.

— Не оправдывайся за то, что спасала. Не проси прощения за живых. За мёртвых — можно. За живых — нельзя.

Эти слова попали куда-то очень глубоко.

Кнут.

Мальчик Олава.

Все, кого я не спасла.

Все, кого спасла и почему-то всё равно чувствовала себя виноватой.

— Почему вы мне это говорите? — спросила я.

Ингрид посмотрела в сторону очага, где Хакон разговаривал с Асгейром.

— Потому что я не люблю, когда мужчины называют политикой то, что делают с женской шеей.

Она поднялась.

— Завтра смотри на людей. Не на тех, кто хочет решить за них.

И ушла.

Ночью я уснула сидя.

Возле Арни.

Рука на его пульсе. Голова у стены. Лампа почти догорела. Тора спала на другой лавке, укрывшись старым плащом. За дверью тихо переговаривались стражники.

Сон пришёл без границы.

Сначала был дым.

Потом снег.

Потом красная ткань на белом.

Я стояла в комнате, которой никогда не видела, но тело Лив знало её до боли. Низкий потолок. Тёплый запах молока. Горькая чаша у постели. Женщина лежала на шкурах — бледная, с мокрыми от пота волосами, но всё ещё красивая той страшной красотой, которая бывает у умирающих, когда лицо уже почти не принадлежит земному.

Рагнхильд.

Я знала сразу.

У кровати стояла Лив.

Не я.

Лив.

Худая, испуганная, с красной тканью в руках. Она шептала что-то, но слов не было слышно. Рагнхильд пыталась поднять руку. Пальцы дрожали.

На полу стояла чаша.

От неё шёл горький запах.

В дверях мелькнула тень.

Серебряное кольцо.

Шёпот:

— Поздно.

Лив обернулась.

Тень исчезла.

Рагнхильд вдруг посмотрела прямо на меня.

Не на Лив.

На меня.

Её губы шевельнулись.

Я наклонилась ближе.

— Кто? — спросила я. — Скажи имя.

Она подняла руку.

Пальцы коснулись моей щеки.

Ледяные.

— Не Асгейр, — прошептала она.

Я не могла дышать.

— Кто?

Рагнхильд заплакала без слёз.

— Хравн.

Чаша на полу перевернулась.

Горькая тёмная жидкость потекла по доскам, превращаясь в чёрную воду.

Вода поднялась.

До щиколоток.

До колен.

До горла.

Я проснулась с криком.

Арни дёрнулся на лавке. Тора вскочила, хватая нож, которого у неё не было. Дверь распахнулась, стражники заглянули внутрь.

— Что? — спросил Бьёрн из-за их спин.

Я сидела, вцепившись пальцами в край лавки, и не сразу поняла, где я.

Кладовая.

Огонь.

Снег за стеной.

Арни жив.

Я жива.

Пока.

Тора подошла ко мне.

— Видение?

Я не ответила.

Не могла.

В горле стоял вкус горькой воды.

Я медленно коснулась щеки.

Кожа была холодной.

Так холодно, будто мёртвая женщина действительно дотронулась до меня.

— Рагнхильд, — сказала я хрипло.

Тора застыла.

Бьёрн сделал шаг внутрь.

— Что?

Я подняла глаза.

— Она сказала имя.

В кладовой стало тихо.

Даже Арни, казалось, перестал дышать.

— Не Асгейр, — прошептала я. — Хравн.

Снаружи, за дверью, кто-то быстро отошёл от стены.

Шаги.

Тихие.

Слишком быстрые для стражника.

Бьёрн рванулся первым.

Дверь распахнулась.

В коридоре никого уже не было.

Только на полу у порога лежала маленькая щепка, испачканная чёрной смолой.

Такая же смола была на ящике у святилища Хравна.

Я посмотрела на неё.

И поняла: до тинга оставалось слишком мало времени.

А Хравн уже знал, что мёртвые наконец начали говорить.