Глава 32. Ребёнок как знак

Хельга лежала у очага и не кричала.

Вот что было страшнее всего.

Днём она плакала, отворачивалась от воды, цеплялась за мать горячими пальцами, хрипло просила домой. Живая. Больная, слабая, но живая.

Теперь она лежала тихо.

Слишком тихо.

Маленькое лицо стало серым, губы посинели, ресницы дрожали. Мать сидела рядом на коленях и качалась вперёд-назад, прижимая к груди пустую чашу.

— Она вдруг затихла, — шептала женщина. — Я думала, уснула. Я думала…

Я уже стояла на коленях у ребёнка.

— Свет сюда. Аста, воду. Тёплую. Руна, чистую ткань. Тора!

— Здесь, — сказала старая знахарка у меня за спиной.

Хельга не просыпалась.

Я коснулась лба. Жар сильный. Кожа сухая, пальцы холодные. Дыхание частое, мелкое. Плохое сочетание. Очень плохое.

— Когда пила в последний раз?

Мать заморгала.

— Я… я дала.

— Сколько?

— Немного.

— Что дала?

Она сжала чашу так, что пальцы побелели.

— Воду.

Я понюхала чашу.

И сразу поняла.

Не простая вода.

Горький запах. Слабый, но знакомый. Травы. Дым. Что-то смоляное.

У меня внутри всё похолодело.

— Кто дал это?

Женщина отшатнулась.

— Мне сказали… чтобы боги увидели, что я не держу ребёнка только ведьмиными руками.

Тора выругалась так тихо, что её услышала только я.

— Кто сказал? — спросила я.

Женщина заплакала.

— Хравн.

Конечно.

Я медленно подняла голову.

Хравн стоял у входа в хозяйственную часть. Рядом с ним двое мужчин. На губе всё ещё кровь после удара Эйрика, но лицо спокойное. Почти светлое.

За ним уже собирались люди.

Слишком много.

Все пришли смотреть, что покажет “знак”.

— Она дала ребёнку мой освящённый отвар, — сказал Хравн. — Если девочка чиста, боги укрепят её. Если ведьма держит её жизнь за горло, правда выйдет наружу.

Я посмотрела на Хельгу.

На её серые губы.

На мать, которая дрожала рядом.

На толпу, уже готовую видеть в каждом вдохе ребёнка приговор мне.

И что-то во мне стало очень холодным.

— Ребёнку с рвотой и поносом ты дал горький отвар? — спросила я.

— Я дал защиту.

— Ты дал ей то, что она не могла удержать. Её вырвало?

Мать всхлипнула.

— Да.

— Сколько раз?

— Три. Потом она затихла.

Я закрыла глаза на один вдох.

Один.

Потом открыла.

— Она не знак. Она обезвоженный ребёнок, которому ты добил последние силы своим “священным” питьём.

Толпа загудела.

Хравн поднял руку.

— Слышите? Она снова обвиняет богов.

— Нет, — сказала я. — Тебя.

Тишина ударила резко.

Эйрик вошёл в дом за моей спиной.

Я не обернулась, но почувствовала, как люди расступились. За ним Бьёрн, Свейн, Коль. Ингрид стояла у женской стороны, рядом с Гудрун. Хакон — у почётной лавки. Асгейр у столба, бледный, но всё ещё с той мягкой полуулыбкой, которая теперь казалась мне грязью на чистой ткани.

— Вара, — сказал Эйрик. — Что нужно?

Без спора.

Без “сможешь?”.

Без приказа.

Просто: что нужно?

— Место. Тишина. Чистая вода. И чтобы Хравн отошёл от ребёнка.

Хравн усмехнулся.

— Боишься моего взгляда?

— Я боюсь твоих рук.

Эйрик повернулся к Бьёрну.

— Отвести его.

Хравн сделал шаг назад.

— Я годи.

— Сейчас ты человек, который дал больному ребёнку то, от чего ей стало хуже, — сказал Эйрик. — Отойди.

Бьёрн подошёл к Хравну.

Тот не сопротивлялся.

Не здесь.

Не сейчас.

Он уже сделал главное: собрал свидетелей.

Теперь любая смерть Хельги станет его победой.

Я наклонилась к девочке.

— Хельга. Слышишь меня?

Нет ответа.

Пульс быстрый, слабый. Губы сухие. Руки холодные. Надо возвращать жидкость. Маленькими порциями. Но если она не глотает — захлебнётся.

— Тора, держи голову набок. Не назад. Набок. Если её вырвет, чтобы не захлебнулась.

Тора кивнула и села у изголовья.

— Аста, смочи губы.

— Да.

— Руна, считай капли. Громко. Каждую.

Руна встала рядом, вся белая.

— Я смогу.

— Знаю.

Мать Хельги попыталась схватить меня за рукав.

— Она умрёт?

Я посмотрела ей в лицо.

Ответа, который она хотела, у меня не было.

— Она жива. Значит, работаем.

Женщина закрыла рот ладонью и кивнула.

Я взяла чистую ткань, смочила тёплой водой, провела по губам Хельги. Потом — капля на язык.

Девочка не сглотнула.

Плохо.

Ещё капля.

Горло чуть дрогнуло.

— Раз, — прошептала Руна.

Ещё.

— Два.

Ещё.

— Три.

Толпа молчала.

Я слышала всё: треск огня, чьё-то тяжёлое дыхание, тихий плач матери, как за стеной кашлянул раненый Арни, как Хравн где-то у двери сказал почти неслышно:

— Считайте. Боги тоже считают.

Я не повернулась.

— Пусть учатся у Руны.

Кто-то нервно выдохнул, почти рассмеялся, но сразу замолчал.

На седьмой капле Хельгу вырвало.

Резко.

Тора удержала голову, Аста подставила ткань, мать вскрикнула.

— Всё хорошо, — сказала я, хотя ничего хорошего тут не было. — Не останавливаемся. Ждём. Теперь снова.

— Она же не держит! — крикнул кто-то.

— Потому что ей дали слишком много и не то. Теперь будем давать правильно.

— Ведьмины слова, — сказал Хравн.

Эйрик тихо произнёс:

— Ещё одно слово, и ты выйдешь в снег.

Хравн замолчал.

Я снова смочила губы Хельги.

Капля.

Руна дрожащим голосом:

— Один.

Капля.

— Два.

Капля.

— Три.

В этот раз Хельга сглотнула лучше.

Потом ещё.

Потом вдруг судорожно вдохнула и закашлялась.

— Хорошо, — сказала я быстро. — Кашляет — значит, борется.

— Это хорошо? — прошептала мать.

— Сейчас да.

У меня самой руки дрожали. Я прижала их к ткани, чтобы никто не видел.

Девочка снова закашлялась, слабенько, жалко. Но глаза под веками задвигались.

— Хельга, — сказала я. — Дыши. Вот так. Молодец. Не уходи.

Она не открывала глаз.

Но пальцы шевельнулись.

Мать увидела первой.

— Она… она сжала!

— Не трогай, — сказала я мягче, чем могла бы. — Пусть силы идут на дыхание.

Женщина застыла, зажав руки у груди.

Мы поили её долго.

Не чашей.

Не глотками.

Каплями.

Время стало маленьким: капля, вдох, сглатывание, пауза. Снова капля. Снова вдох. Руна считала до десяти, потом начинала сначала, потому что сбивалась. Аста меняла мокрую ткань. Тора держала голову и молчала. Молчала так сосредоточенно, будто сама боялась спугнуть жизнь.

Наконец Хельга открыла глаза.

Мутные.

Тёмные от жара.

Но открыла.

— Мама, — прошептала она.

Мать издала такой звук, что у меня в горле стало больно.

Она потянулась к ребёнку, но остановилась сама.

Посмотрела на меня.

Ждала.

Господи.

Она ждала разрешения обнять собственную дочь.

Вот что сделал с ними страх.

— Руки, — сказала я тихо.

Она тут же сунула руки в чашу с тёплой водой, которую Аста подала без слов.

Потом я кивнула.

Женщина осторожно коснулась волос Хельги.

— Я здесь, маленькая. Я здесь.

Хельга снова закрыла глаза, но теперь дыхание стало ровнее.

Слабое.

Опасное.

Но не то, с которым уходят прямо сейчас.

Я выдохнула только тогда, когда поняла, что весь дом выдохнул вместе со мной.

И тут Хравн сказал:

— Боги дали ей отсрочку.

Я повернулась медленно.

Очень медленно.

— Нет.

Голос вышел тихим.

Но люди услышали.

— Ей дали воду. Чистую. Тёплую. Капля за каплей. Ей дали покой. Ей дали руки, которые не мешали. Боги, может, смотрели. Не знаю. Но делали это мы.

Хравн улыбнулся.

— Гордыня.

— Нет. Ответственность.

Эйрик вышел вперёд.

— Хравн Кетильссон, твой отвар едва не убил ребёнка.

— Ты обвиняешь меня при людях?

— Да.

Одно слово.

В доме стало так тихо, что слышно было, как горит жир в светильнике.

Да.

Не потом.

Не после рассвета.

Не у Камня.

Здесь.

При всех.

Хравн посмотрел на людей.

— Я дал матери надежду.

Фрейдис, стоявшая у двери, вдруг сказала:

— И мне давал.

Все повернулись.

Она была бледная, в старом платке, с пустыми глазами. Рядом Олав. Он держал её за плечо, но она говорила сама.

— Ты сказал ждать. Сказал, дурное выйдет. Сказал, если я понесу сына к лекарке раньше, боги отвернутся.

Хравн сжал губы.

— Твоё горе…

— Не трогай моё горе, — сказала Фрейдис. — Ты уже держал его слишком долго.

Я не могла дышать.

Ингрид опустила взгляд, но я увидела: её пальцы сжались на краю плаща.

Гудрун стояла прямо, как столб у двери. И впервые за всё время на её лице была не только жёсткость. Там было что-то похожее на печальное удовлетворение: женщины начали говорить.

Хравн посмотрел на Эйрика.

— Ты позволишь им судить годи слезами?

— Я позволю им говорить, — сказал Эйрик. — Слишком долго за них говорили другие.

Асгейр наконец оторвался от столба.

— Брат, осторожнее. Дом и так на краю. Если ты сейчас…

Эйрик не повернулся к нему.

— Я сказал Хравну выйти до рассвета. Теперь говорю иначе. Он останется под стражей до проверки его святилища.

Хакон резко поднял голову.

— Ты берёшь годи под стражу?

— Я беру под стражу человека, чьи слова связаны с двумя мёртвыми детьми, отравленной женщиной и стрелой в свидетеля.

Хравн поднял руки.

— Слышите? Ведьма говорит — ярл хватает служителя богов.

Хельга вдруг застонала.

Маленький звук.

Очень слабый.

Все повернулись.

Девочка открыла глаза и прошептала:

— Воды.

Одно слово.

Никаких громов.

Никакого знака на небе.

Просто ребёнок, который попросил воды.

Я взяла чашу.

Мать Хельги заплакала, но уже иначе.

— Маленькими глотками, — сказала я.

И мать сама повторила:

— Маленькими.

Я помогла ей поднести чашу.

Хельга выпила.

Совсем немного.

Но сама.

Люди смотрели.

На девочку.

На чашу.

На руки матери.

На меня.

А потом Коль вдруг шагнул к Хравну.

— Я открою твой ящик.

Хравн медленно повернулся к нему.

— Ты не имеешь права касаться священного.

— Я умею открывать дерево, — ответил кузнец. — А священное пусть потом само жалуется.

Свейн хрипло рассмеялся.

— Пойду с ним. Старые глаза видят то, что молодые прячут.

— И я, — сказала Гудрун.

Эйрик кивнул Бьёрну.

— Двое воинов. Хравна держать здесь.

Хравн улыбался.

Но теперь улыбка была другой.

Тонкой.

Натянутой.

Я видела, как у него дрогнуло веко.

Он боялся.

Не толпы.

Не меня.

Ящика.

Коль, Свейн, Гудрун и двое воинов вышли в снег.

Дом остался ждать.

Хельга пила по капле. Арни за стеной дышал. Фрейдис стояла у двери, как человек, который сказал правду и теперь не знает, что с пустотой внутри. Эйрик стоял между Хравном и очагом.

А я сидела рядом с девочкой и впервые за эту ночь не чувствовала себя одной.

Ждать пришлось недолго.

Но каждая минута тянулась, как жила под ножом.

Потом дверь распахнулась.

Коль вошёл первым.

В руках у него был маленький деревянный ящик с выломанным дном.

За ним Гудрун.

Её лицо было белым.

В руках она держала красную ткань.

Не обрывок.

Не клочок.

Целый кусок, потемневший по краям, с тёмными пятнами и той самой нитью, которую я видела в чужой памяти.

Дом замер.

Гудрун положила ткань на стол у очага.

От неё поднялся слабый горький запах.

Хельга тихо задышала у меня под рукой.

Хравн не сказал ни слова.

И именно это стало его первым настоящим признанием.