Глава 34. Голос Рагнхильд

Береста лежала у меня на ладони и рассыпалась от одного дыхания.

Маленькая, тёмная, хрупкая. На вид — ничего. Мусор, который можно было случайно смахнуть со стола вместе с золой.

А весь Волчий дом смотрел на неё так, будто я держала сердце мёртвой женщины.

Наверное, так и было.

Эйрик стоял рядом. Слишком неподвижный. После красной ткани, слов Торы, признания Арни и молчания Хравна он будто превратился не в камень даже — в лёд, под которым уже трещала вода.

— Открывай, — сказал он.

Я сжала пальцы вокруг бересты и тут же испугалась, что сломаю.

— Нет.

В доме будто кто-то вдохнул.

Эйрик медленно повернул ко мне голову.

— Что значит “нет”?

— Значит, если я открою её сейчас, она рассыплется. И вы получите не голос Рагнхильд, а труху.

— Ты можешь сохранить?

— Не знаю.

Честный ответ никому не понравился.

Особенно мне.

Хравн, стоявший под охраной у очага, тихо сказал:

— Слышите? Даже ведьма боится читать то, что сама же вытащила.

Я не посмотрела на него.

Если смотреть на каждую змею, можно забыть, где пациент.

А сейчас пациентом была береста.

— Мне нужен пар, — сказала я. — Тёплый, не кипящий. Чистая доска. Тонкий нож. Мягкая ткань. Свет. И чтобы никто не дышал мне в затылок, иначе я начну кусаться.

Коль тут же сказал:

— Нож есть.

— Конечно есть. У вас на любую эмоцию нож.

Гудрун уже распоряжалась:

— Аста, воду. Руна, светильник. Сольвейг, доску. Не эту, чистую. Чистую, я сказала!

Руна появилась у стола быстрее, чем Коль успел нахмуриться.

— Ты должна быть у детей, — сказал он.

— Хельга спит. Тора сказала, можно.

Тора подняла брови.

— Я сказала “стой тихо и не путайся под ногами”.

— Это почти можно.

Я не выдержала и коротко фыркнула.

Хорошо.

Если я ещё могу смеяться над Руной, значит, окончательно не сошла с ума.

Мы перенесли всё в лечебную кладовую. Не потому что там было безопаснее — в этом доме сейчас не было безопасных мест. Просто там у меня были стол, свет, вода и ощущение, что хоть над чем-то я имею право командовать.

За дверью поставили Бьёрна и двух воинов.

Хравна оставили у очага под стражей.

Он не сопротивлялся.

Это мне не нравилось больше всего.

Человек, который уверен в своей правоте, кричит. Человек, который уверен в чужой ошибке, ждёт.

Хравн ждал.

В кладовой стало тесно. Я, Эйрик, Гудрун, Тора, Коль, Свейн, Ингрид — да, она тоже пришла, молча и без спроса. Хакон остался в большом доме. Асгейр тоже. Слишком удобно для обоих.

— Ей нельзя здесь быть, — сказала Тора, кивнув на Ингрид.

Ингрид даже не моргнула.

— Мне много куда нельзя, если слушать старших женщин.

Гудрун сухо сказала:

— Здесь не женская половина. Здесь улика.

— Именно поэтому я здесь, — ответила Ингрид. — Мой отец завтра будет говорить о союзе, законе и чистоте дома. Я хочу знать, где правда, пока мужчины не пересказали её так, как им удобно.

Я посмотрела на неё.

Она выдержала мой взгляд спокойно.

Не подруга.

Нет.

Но уже и не просто угроза.

Эйрик сказал:

— Пусть останется.

Тора недовольно поджала губы, но спорить не стала.

Я положила бересту на чистую доску. Рядом поставили чашу с горячей водой. Пар поднимался тонко, осторожно. Я держала свёрток над ним, не слишком близко, считая вдохи.

— Что ты делаешь? — спросил Коль шёпотом.

— Возвращаю ей влагу.

— Кому?

— Бересте.

— Дерево тоже лечишь?

— Сегодня да. Завтра, может, стены начну.

Свейн тихо хмыкнул:

— Хорошо бы крышу. Течёт у северного угла.

— Запишу в очередь после свидетелей, детей и мёртвых жён.

Эйрик не отреагировал.

И от этого стало стыдно за шутку.

Не потому что она была плохая. А потому что я опять пряталась за ней, как за щитом.

Береста чуть размягчилась. Совсем немного. Этого могло хватить. Или я сейчас уничтожу единственный голос Рагнхильд.

Руки начали дрожать.

Я положила свёрток на доску и упёрлась ладонями в край стола.

— Вара? — тихо спросила Гудрун.

— Сейчас.

Я вдохнула.

В моём мире такие вещи делали бы реставраторы. В перчатках. Под лампой. С инструментами, названия которых я даже не знала. А я стояла в дымной кладовой IX века, с самодельным ножом, чашей пара и людьми, которые ждали, что я раскрою тайну убийства.

Нормальная смена.

Просто без кофе.

— Если сломается, — сказала я, — это не потому, что я ведьма или не ведьма. Это потому, что вещь старая.

Эйрик ответил не сразу.

— Я понимаю.

— Нет, — сказала я. — Вы все сейчас должны понять. И услышать. Старые вещи ломаются. Мёртвые не обязаны нам говорить только потому, что нам наконец стало нужно.

Тишина.

Потом Ингрид сказала:

— Хорошо сказано.

Тора буркнула:

— Открывай уже, пока я не умерла от твоей мудрости.

Это помогло.

Я поддела край бересты тонким ножом.

Медленно.

Очень медленно.

Волокна сопротивлялись. Один край треснул, и я замерла так резко, что даже дышать перестала. Руна, стоявшая у светильника, зажмурилась.

— Не умерло, — сказала я. — Пока.

Коль выдохнул.

— Я не знал, что можно так бояться коры.

— Добро пожаловать в мою жизнь.

Ещё движение.

Ещё.

Свёрток раскрылся.

Не полностью, но достаточно.

На внутренней стороне были знаки.

Неровные. Темные. Местами расплывшиеся. Женская вязь, как сказала Тора. Не руны для камня. Не резкие удары ножа. Больше похоже на спешные линии, выцарапанные чем-то тонким.

— Кто читает? — спросила я.

Тора наклонилась.

Побледнела.

— Я могу.

Но голос у неё был такой, что я сразу поняла: не может.

Гудрун подошла ближе.

— Я тоже знаю часть вязи.

— Читай, — сказал Эйрик.

Гудрун посмотрела на него.

— Если там её слова, я прочту всё. Не только то, что тебе будет легче услышать.

— Всё, — сказал он.

Одно слово.

Я осторожно придержала бересту двумя тонкими палочками, чтобы не касаться пальцами.

Гудрун наклонилась к свету.

И начала читать.

— “Лив. Если ты нашла это, значит, я уже не могу говорить”.

Эйрик закрыл глаза.

Но остался стоять.

— “Не верь чаше, которую благословил Хравн. Тора дала мне горькое от боли, но не оно жжёт мне рот. Вторую чашу принесли после молитвы. Я видела руку с серебром”.

Орм.

Коль выругался.

Свейн тихо сказал:

— Волчий зуб на кольце.

Я не смотрела на Эйрика.

Не могла.

Гудрун продолжила, и голос её стал ниже:

— “Если я умру, не дай им сказать, что это Хальвдан забрал мою жизнь. Ребёнок не виноват. Скажи ему, когда сможет слышать”.

Горло сжало так, что стало больно.

Хальвдан.

Маленький мальчик, который годами думал, что родился ценой матери.

Рагнхильд знала.

Даже умирая — знала, что его надо защитить.

Эйрик отвернулся.

Не ушёл.

Но отвернулся к стене.

Плечи у него стояли ровно. Слишком ровно.

Гудрун сглотнула.

— “Эйрик не поверит мне, если я скажу сама. Он будет искать вину в себе или в богах, но не там, где она стоит у его двери. Он слишком долго слушал тех, кто говорит тихо”.

Хравн.

И не только.

Я подняла глаза.

Асгейра в комнате не было.

Очень удобно.

— Дальше, — сказал Эйрик.

Голос был глухой.

Гудрун посмотрела на бересту.

— “Лив, ты видела больше, чем должна. Если сможешь, спрячь ткань у камня старой Храфнхильд. Если не сможешь — отдай Сигрун. Она боится, но у неё честные глаза”.

Сигрун.

Мне захотелось позвать её.

Чтобы она услышала.

Чтобы знала: Лив не проклинала её за страх. Доверяла. Даже тогда.

— “Не иди к Хравну одна. Не пей из чужих рук. Не давай Хальвдану пить из чужих рук”.

Вот откуда предупреждение.

Вот почему Лив говорила мальчику то, что все назвали ведьминой дурью.

Гудрун остановилась.

— Там ещё.

— Читай, — сказал Эйрик.

— Черты слабые.

— Читай.

Она наклонилась ниже.

— “Если Эйрик спросит, почему я молчала, скажи: потому что боялась не смерти. Боялась, что он выберет дом вместо правды, как все мужчины, которым дают слишком много власти”.

В кладовой стало очень тихо.

Даже огонь будто перестал трещать.

Я смотрела на бересту.

На тонкие линии.

На голос женщины, которая умирала и всё равно видела этот дом яснее живых.

Эйрик медленно повернулся обратно.

Лицо у него было белым.

Не серым от усталости.

Белым от удара, который пришёл из прошлого и попал точно.

— Дальше, — сказал он.

Гудрун помолчала.

— “Я любила его. Но любовь не делает мужчину правым”.

Ингрид едва заметно опустила взгляд.

Я тоже.

Эти слова почему-то ударили и меня.

Не о Рагнхильд только.

Обо мне.

Об Эйрике.

О том, как легко женщинам здесь приходилось отделять любовь от власти, нежность от приказа, защиту от клетки.

— “Если он захочет мести, останови его. Месть даст Хравну смерть святого. Правда даст Хальвдану жизнь без лжи”.

Эйрик закрыл глаза.

Я смотрела на него и понимала: Рагнхильд знала его лучше, чем он сам хотел бы.

Гудрун коснулась края бересты взглядом.

— Последнее почти стерлось.

— Попробуй, — сказала я.

Она подвинула светильник.

Руна подняла его выше.

Крошечный огонь дрогнул.

— “Лив… если тебя назовут ведьмой… помни… ведьма — это имя, которое дают женщине, когда боятся её правды”.

Тора тихо села на лавку.

Как будто ноги её больше не держали.

А я не могла вдохнуть.

Лив.

Рагнхильд писала Лив.

Женщина, умирающая после родов, доверила правду девушке, которую потом сделали ведьмой. Не потому что Лив была нечистой. А потому что она знала.

Знала слишком много.

И я вдруг почувствовала, как где-то внутри этого чужого тела что-то сломалось.

Не больно.

Наоборот.

Как верёвка, которую слишком долго тянули на горле.

Лив не была безумной.

Не была предательницей.

Не была просто бедной девкой, которую удобно утопить.

Она несла чужой голос, пока её не заставили замолчать.

Я прикрыла глаза.

На миг мне показалось, что за спиной стоит кто-то ещё.

Худая девушка с рыжеватым отливом в волосах. Сбитыми коленями. Грязными пальцами. Испуганная. Упрямая.

Не благодарная.

Нет.

Лив, наверное, не стала бы благодарить.

Она бы сказала: “Долго же ты”.

Я почти улыбнулась.

И тут береста треснула.

— Нет!

Я наклонилась, но поздно. Нижний край распался на тонкие волокна. Я застыла, боясь пошевелиться.

— Осторожно, — сказал Коль, будто это могло помочь.

— Спасибо. Я собиралась ударить её молотом.

Руна тихо пискнула:

— Там ещё знак.

Я замерла.

— Где?

Она показала на нижнюю часть, почти распавшуюся.

Не текст.

Маленький выцарапанный знак.

Не руна. Не буква.

Птица с расправленным крылом.

И под ней — короткая линия, похожая на перевёрнутый крюк.

Ингрид вдруг побледнела.

— Что? — спросила я.

Она не ответила.

Эйрик повернулся к ней.

— Ингрид.

Она смотрела на знак так, будто он был не на бересте, а на её собственной коже.

— Это не знак Волчьего дома, — сказала она.

— Чей? — спросил Свейн.

Ингрид подняла глаза.

На миг я увидела в них не холодную дочь Хакона.

А женщину, которая поняла, что пол под ней тоже может провалиться.

— Это старый знак южного берега. Не нашего рода сейчас. Старой клятвы. Его ставили на письмах, которые шли через людей моего отца много лет назад.

Хакон.

Воздух стал тяжелее.

— Рагнхильд была с южного берега? — спросила я.

Эйрик ответил:

— Её мать — да.

— Значит, она могла знать знак?

— Могла, — сказала Ингрид. — Но не стала бы ставить его просто так.

— Что он значит?

Ингрид помолчала.

— “Свидетель под защитой”.

Свидетель.

Я посмотрела на бересту.

На красную ткань.

На Эйрика.

— Рагнхильд не просто оставила письмо Лив, — сказала я. — Она пыталась сделать его защищённым свидетельством.

Свейн тихо присвистнул.

— А кто должен был принять такую защиту?

Ингрид не отвела взгляда.

— Тот, кто признавал южную клятву.

— Хакон? — спросила Гудрун.

Ингрид не ответила сразу.

Потом сказала:

— Мой отец должен был.

Тишина стала опасной.

Не просто новой уликой.

Новой трещиной.

Хакон приехал с союзом, с дочерью, с требованиями чистого дома. Но если знак Рагнхильд был связан с южной клятвой, значит, он мог знать. Или должен был узнать. Или кто-то не дал письму дойти до него.

Эйрик сделал шаг к двери.

— Позвать Хакона.

— Нет, — резко сказала Ингрид.

Все повернулись к ней.

Она сама, кажется, удивилась своему голосу. Но не отступила.

— Не сейчас. Не при Хравне. Не при Асгейре. Если мой отец узнает при полном доме, он выберет честь рода раньше правды. Дайте мне говорить с ним первой.

Эйрик смотрел на неё.

— Ты просишь время?

— Да.

— В этом доме слишком много зла выросло из просьб подождать.

Ингрид побледнела ещё сильнее.

Но выдержала.

— Я не прошу молчать. Я прошу не дать мужчинам превратить женское письмо в повод для новой войны до того, как мы поймём, кто его остановил.

Гудрун тихо сказала:

— Она права.

Эйрик повернулся к ней.

— Ты тоже?

— Да. Если знак южного берега, Хакон должен отвечать. Но если бросить ему это перед всеми, он станет защищать себя, а не правду.

Я посмотрела на Эйрика.

Он понял.

Ему это не нравилось.

Но понял.

— До рассвета, — сказал он.

— До рассвета, — повторила Ингрид.

Странно, как это слово снова возвращалось.

До рассвета.

В этом доме всё важное почему-то должно было дожить до утра.

Я аккуратно положила бересту на чистую ткань.

— Её нужно хранить сухо. Не трогать руками. Не дышать на неё толпой. И если кто-нибудь скажет “сжечь”, я лично воткну ему в ладонь этот чудесный нож Коля.

Коль кивнул:

— Нож хороший.

— Я знаю.

Эйрик смотрел на бересту.

— Она думала, я выберу дом вместо правды.

Никто не ответил.

Потому что мёртвая женщина имела право на свои слова.

Он тихо продолжил:

— И была права.

Вот это было хуже любого крика.

Тора подняла голову.

— Тогда сделай так, чтобы она ошиблась хотя бы после смерти.

Эйрик посмотрел на неё долго.

Потом кивнул.

— Хравна держать отдельно. Без его людей. Асгейра найти. Хакона не выпускать из дома без моего слова. Свейна — к Арни. Коля — к дверям. Гудрун…

— Уже знаю, — сказала она. — Женщины будут смотреть, кто куда ходит. Мужчины думают, что если у них меч, то они невидимы.

Свейн хмыкнул:

— Поэтому мы и умираем чаще.

Руна всё ещё держала светильник.

Пламя дрожало у неё в руках.

Я осторожно взяла бересту на доске и перенесла к полке.

Внутри было странно пусто.

Не спокойно.

Просто слишком много голосов вошло в меня за эту ночь: Лив, Рагнхильд, Арни, Фрейдис, Хельга, Хравн, Эйрик. Каждый тянул в свою сторону.

А я всё ещё должна была дышать, лечить и не дать этой хрупкой бересте умереть окончательно.

У двери раздался шум.

Быстрые шаги.

Потом голос Бьёрна:

— Ярл!

Эйрик вышел первым.

Я — за ним, потому что уже знала: если люди кричат после слов “Хравн”, “Хакон” и “Асгейр”, ничего хорошего там не лежит.

В большом доме у очага стояла Сигрун.

Без плаща.

С распущенными волосами.

На щеке кровь. Не её, кажется. Или не только её.

Она держала за воротника мальчишку из людей Асгейра — того самого, что часто бегал между амбаром и причалом. У мальчишки тряслись губы.

— Нашла у задней двери, — сказала Сигрун. — Пытался уйти к старой тропе.

— Кто? — спросил Эйрик.

Сигрун бросила мальчишку на колени.

Тот всхлипнул.

— Асгейр велел, — выдохнул он. — Сказать Орму, что бересту нашли. И что Хравн должен молчать до огня.

— До какого огня? — спросила я.

Мальчишка поднял на меня испуганные глаза.

— До того, который сожжёт святилище.

За спиной кто-то вскрикнул.

А я вдруг поняла.

Если святилище сгорит, пропадёт всё, что ещё можно найти.

Следы трав.

Ящики.

Другие письма.

Может быть, имя человека, который стоял рядом с Хравном.

Эйрик схватил плащ.

— Бьёрн!

Но снаружи уже ударил крик.

Далёкий.

С улицы.

— Огонь!

Дверь распахнулась, и в дом ворвался запах дыма.

Не очажного.

Другого.

Жадного.

Горького.

Свейн выругался:

— Святилище горит.

Я посмотрела на бересту у себя за спиной.

На красную ткань.

На Эйрика.

И поняла: голос Рагнхильд мы услышали.

Теперь кто-то собирался сжечь всё, что могло ответить ей.