Эпилог. Между двумя мирами

К зимнему солнцевороту Волчий дом научился говорить тише.

Не потому что стало спокойно.

Просто после такой ночи люди начинали понимать цену громких слов.

Хравна держали в холодной пристройке.

Той самой, где когда-то держали меня.

Я узнала об этом не сразу. Сначала Гудрун сказала, что “старому ворону выделили место без очага”. Потом Аста, не выдержав, прошептала:

— Его посадили туда, где была ты.

Я хотела почувствовать торжество.

Не получилось.

Было только странное, тяжёлое удовлетворение. Как после вскрытия гнойной раны: плохо пахнет, больно, неприятно, но иначе человек умер бы.

Орма держали отдельно, у кузницы, под присмотром Коля и двух воинов.

— Почему у кузницы? — спросила я.

Коль пожал плечами.

— Там железа много.

— Для устрашения?

— Для удобства.

Я решила не уточнять.

Суд должен был пройти, когда раненые смогут стоять, а мёртвых похоронят как следует. Эйрик не хотел быстрой расправы. Не теперь. Не после слов Рагнхильд. Не после смерти Асгейра. Правда, добытая кровью, не должна была снова стать просто местью.

Дом чинили.

Сначала стены. Потом склад. Потом доверие.

Последнее шло хуже всего.

У склада теперь всегда стояла Гудрун. Не физически — она не могла стоять там весь день, хотя, кажется, очень хотела. Но даже когда её не было, люди оглядывались на дверь, будто слышали её голос:

“Не тащи мокрое зерно к сухому, идиот”.

Зерна осталось меньше, чем нужно. Но Хакон сдержал слово. Его люди перенесли мешки с кораблей, и Гудрун принимала каждый так, будто взвешивала не зерно, а чужую честность.

Ингрид осталась.

Не как невеста.

Не как заложница.

Как дочь Хакона, которая “должна следить за выполнением условий помощи”.

Так она сказала.

Гудрун потом сказала иначе:

— Девка решила посмотреть, можно ли построить себе место без брачного ложа.

— Вы ей сочувствуете? — спросила я.

— Не говори глупостей. Я ей завидую. В моё время женщины такие вещи делали молча.

Ингрид услышала.

Сделала вид, что нет.

Потом принесла мне ещё три полосы своего тонкого полотна для перевязок.

— Это последнее, — сказала она.

— Вы говорили так четыре раза назад.

— Значит, у меня талант к лжи ради пользы.

— Осторожнее. В этом доме за такие таланты недавно начали связывать.

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— Я не Хравн.

— Знаю.

— И не твоя подруга.

— Это тоже.

— Хорошо.

После этого она осталась помогать Руне кипятить ткань.

Руна теперь ходила за мной хвостом.

Нет, неправильно.

Хвосты обычно молчат.

Руна задавала вопросы.

Много.

Почему гной пахнет плохо. Почему ожог нельзя мазать жиром. Почему у Бьёрна жар, если рана зашита. Почему Сколль притворяется больнее, когда Хальвдан смотрит. Почему люди умирают, если кровь уходит. Почему нельзя просто перелить кровь из одного человека в другого.

На последнем вопросе я зависла так надолго, что Тора сказала:

— Видишь? Даже ведьмы иногда ломаются.

— Я не ломаюсь, — сказала я. — Я думаю, как объяснить так, чтобы она не начала экспериментировать на курах.

Руна оживилась.

— А можно?

— Нет.

Коль, проходивший мимо, остановился.

— Что нет?

— Всё.

— Хорошо.

И ушёл.

Я начинала любить его способ воспитания.

Аста стала держаться иначе.

Не сразу.

Сначала она всё ещё вздрагивала, когда её звали громко. Всё ещё спрашивала разрешения там, где другие просто брали чашу. Всё ещё отходила в сторону, когда в комнату входили свободные мужчины.

Но иногда забывала.

И в эти моменты было видно, какой она могла бы быть, если бы мир не сжимал её с детства в кулак.

Однажды Хальвдан попросил воды, и она сказала ему:

— Сам чашу держи. Ты уже не умираешь.

Все замерли.

Аста побледнела.

Потом Хальвдан взял чашу обеими руками и сказал:

— Хорошо.

Эйрик, сидевший рядом, ничего не сказал.

Только посмотрел на Асту так, что она ещё сильнее побледнела.

Позже он позвал Гудрун.

Потом меня.

Потом Асту.

Она пришла, как на казнь.

Эйрик стоял у очага. В руках у него была маленькая кожаная лента. На ней — медная пластина. Не серебро. Не богатство. Но знак.

— Аста, — сказал он, — Волчий дом должен тебе жизнь моего сына. Не один раз.

Она смотрела в пол.

— Я делала, что велели.

— Нет, — сказал он. — Ты делала больше.

Она подняла глаза.

Очень осторожно.

— Я не могу отменить весь мир, — продолжил Эйрик. — Не сегодня. Но в моём доме ты больше не трэл.

Аста перестала дышать.

Я тоже.

Гудрун смотрела на огонь, будто это всё её не касается. Но ключи на поясе дрожали.

— Ты свободная женщина под защитой Волчьего дома, — сказал Эйрик. — Если захочешь уйти весной — уйдёшь. Если захочешь остаться — Гудрун найдёт тебе работу. И будет ругаться, если сделаешь плохо.

— Буду, — сказала Гудрун.

Аста стояла.

Молчала.

Потом вдруг села прямо на пол.

— У меня ноги, — сказала она.

— Да, — сказала я. — Очень неожиданная реакция.

— Нет. Они… не держат.

Я села рядом.

Она заплакала не сразу.

Сначала коснулась медной пластины. Потом своего горла, будто проверяла, не осталось ли там невидимой верёвки.

А потом уже заплакала.

Громко.

Некрасиво.

Так, как плачут люди, которые слишком долго не имели права даже на это.

Хальвдан потом спросил:

— Теперь Аста может говорить мне, чтобы я сам держал чашу?

— Да, — сказал Эйрик.

Мальчик подумал.

— Тогда свобода утомительная.

Я рассмеялась.

— Я это уже слышала.

Бьёрн выжил.

Это стало отдельной новостью, потому что сам он вел себя так, будто сделал всем одолжение.

— Рана хорошая, — сказал он как-то утром.

— Рана отвратительная, — ответила я.

— Но держит.

— Это не ваша заслуга.

— Моя. Я не умер.

— Технически верно, но раздражает.

Он усмехнулся.

Свейн, сидевший рядом с перевязанным плечом, сказал:

— Если он умрёт теперь, то только от гордости.

— Тогда мы бессильны, — сказала я. — Это неизлечимо.

Хальвдан поправлялся медленнее, чем хотел.

А хотел он, конечно, уже через день выйти к берегу, проверить щиты, допросить Сколля и лично убедиться, что Хравн связан достаточно крепко.

Я запретила всё.

Он обиделся.

— Я наследник.

— Вы пациент.

— Я уже почти здоров.

— “Почти” — это место, где люди делают глупости и снова становятся больными.

Он нахмурился.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что люди всегда делают глупости.

Он посмотрел на Эйрика.

— Отец тоже?

Я решила не вмешиваться.

Эйрик сидел у лавки сына, перебирая ремешок от ножен.

— Особенно я, — сказал он.

Хальвдан долго смотрел на него.

Потом спросил:

— Ты теперь будешь спрашивать?

Эйрик поднял глаза.

— Кого?

— Всех. Вару. Меня. Дом.

В комнате стало тихо.

Гудрун у очага фыркнула, но не вслух.

Эйрик ответил не сразу.

— Буду учиться.

Хальвдан кивнул.

— Медленно?

— Наверное.

— С ошибками?

— Да.

Мальчик вздохнул.

— Тогда Вара будет ругаться.

— Знаю.

Я отвернулась к полке с травами, чтобы они не видели моё лицо.

Позднее, когда Хальвдан уснул, Эйрик подошёл ко мне у кладовой.

Не вошёл сразу.

Постучал.

Очень тихо.

Я посмотрела на дверь.

— Кто там? Если очередной раненый, пусть сначала решит, насколько сильно умирает. У меня очередь.

— Не раненый.

— Это редкость.

Он вошёл.

В руках у него был маленький деревянный ящик.

Новый.

Хорошая работа Коля. Простая, крепкая, с железной скобой.

— Для твоих вещей, — сказал Эйрик.

— У меня уже есть сундук от Гудрун.

— Это не вместо. Это… для того, что не должно лежать среди трав.

Я поняла.

Костяная пластина.

Красная нить.

Письмо Рагнхильд.

Обрывки Лив.

Путь домой.

— Спасибо, — сказала я.

Он поставил ящик на стол.

— Я не спрашивал тебя после кургана.

— О чём?

— Когда откроется путь.

Вот оно.

Я провела пальцами по крышке.

— В ночь солнцеворота он не открылся полностью. Только показал, что может.

— Когда полностью?

Я достала костяную пластину.

С тех пор красная нить иногда теплела сама. Особенно на рассвете и перед тем, как ветер менялся с моря. Я не знала, что это значит. Но в голове после той ночи осталось чувство, не мысль даже: дверь услышала меня. Теперь она будет ждать.

— На следующем зимнем солнцевороте, — сказала я. — Или когда я сама позову. Не знаю точно.

Эйрик молчал.

Я подняла глаза.

— Скажите что-нибудь очень разумное. Мне надо привыкать.

Он почти улыбнулся.

— Я хочу, чтобы ты не звала.

Сердце болезненно сжалось.

— Это не очень разумно.

— Это правда.

— А вторая правда?

Он посмотрел на пластину.

— Если позовёшь — я провожу тебя до кургана.

Я закрыла глаза.

Вот так.

Без цепи.

Без просьбы.

Без “я не отпущу”.

От этого хотелось остаться сильнее, чем от любого обещания.

— Вы невыносимо учитесь.

— Это хорошо?

— Это опасно.

Он сделал шаг ближе.

Остановился.

Я сама положила ладонь ему на грудь.

Под пальцами — тепло. Живой удар сердца. Не приказ. Не защита. Не власть. Просто человек, который стоит рядом и не держит.

— Я пока здесь, — сказала я.

— Знаю.

— Не потому что должна.

— Знаю.

— Не потому что вы дали мне ключи, дом, защиту и сложного ребёнка с плохим отношением к режиму.

— Хальвдан обиделся бы на слово “сложный”.

— Он пациент, его мнение временно ограничено.

Эйрик тихо усмехнулся.

Я почувствовала этот смешок ладонью.

— Я здесь, потому что выбираю быть здесь сейчас, — сказала я.

Он накрыл мою руку своей.

Очень осторожно.

— Этого достаточно.

Я хотела сказать что-нибудь язвительное.

Не сказала.

Некоторые моменты нельзя портить даже спасительным сарказмом.

Вечером Кетиль впервые запел новую песню.

Не всю.

Только начало.

Люди сидели у очага, усталые, перевязанные, притихшие. Мёртвые уже лежали в земле, живые ещё не до конца верили, что остались. Хравн был связан. Орм молчал. Рагнар ушёл в туман, но его имя всё ещё стояло у дверей, как недобрый гость.

Кетиль поднял голос:

— У воды её звали смертью, У огня — лекаркой. Дом бросал в неё камни, А потом дал ей ключи.

Кто-то тихо всхлипнул.

Я посмотрела на свои руки.

На царапины, ожоги, кровь под ногтями, следы чужого мира.

Кетиль продолжал:

— Она пришла без рода, Но имена легли к её ногам. Лив — не ведьма. Рагнхильд — не тень. Хальвдан — не вина. Вара — не добыча.

У меня защипало глаза.

Сигрун сидела у стены, держа чашу двумя руками. На последних словах она закрыла глаза.

Тора тихо сказала:

— Неплохо.

Для Кетиля это была почти высшая награда.

Гудрун ворчала, что песнями зерно не починишь, но слушала до конца.

Аста сидела рядом со мной.

Медная пластина на её шее ловила свет очага.

Свободная.

Не вся жизнь сразу.

Но первое слово уже сказано.

Поздно ночью я вышла на крыльцо.

Снег перестал.

Фьорд был чёрным и спокойным. Слишком спокойным для моря, которое недавно держало горящие корабли. Вдалеке на камнях ещё торчали обугленные рёбра корабля Рагнара. Память о том, что враги могут уйти, но не исчезнуть.

Я вдохнула холод.

В своём мире я в такую ночь, наверное, стояла бы у подъезда после смены, пила бы ужасный кофе из автомата и думала, что завтра снова всё то же самое. Вызовы. Боль. Чужие квартиры. Материнские пропущенные звонки. Усталость, которая не кончается даже во сне.

Мама.

Я сжала костяную пластину под плащом.

Белый свет больше не приходил так ярко. Но иногда, когда становилось тихо, я слышала далёкую вибрацию телефона. Не звук даже — память о звуке.

Я не забыла.

Не смогу.

И не хочу.

За спиной открылась дверь.

Я думала, Эйрик.

Но это был Хальвдан.

В шерстяных носках.

Слава всем богам, хотя бы не босиком.

— Ты не спишь, — сказала я.

— Ты тоже.

— Я взрослая. Мне можно делать глупости.

— Я наследник.

— Не начинай.

Он подошёл и встал рядом.

Слишком бледный ещё. Слишком худой. Но живой.

— Ты уйдёшь? — спросил он.

Я посмотрела на фьорд.

— Когда-нибудь, может быть.

Он кивнул.

Не заплакал.

Не попросил “никогда”.

Стал старше и в этом тоже.

— А вернёшься?

Вот здесь стало больнее.

— Я постараюсь.

— Плохой ответ.

— Знаю.

Он сунул руку в мою ладонь.

Маленькую.

Тёплую.

— Тогда я буду учиться ждать.

Я сжала его пальцы.

— Только не босиком на снегу.

— Это было один раз.

— Два.

— Ты считаешь?

— Я лекарка. Я всё считаю.

Он вздохнул, как человек, которого несправедливо поймали.

Дверь снова открылась.

На этот раз Эйрик.

Он увидел сына, меня, снег.

— Хальвдан.

— Я в носках, — сразу сказал мальчик.

Эйрик посмотрел на меня.

— Это считается?

— Частично.

Он подошёл и накинул на сына плащ.

Не ругаясь.

Почти чудо.

Мы стояли втроём у двери Волчьего дома и смотрели на фьорд.

Сначала я увидела одну точку.

Далеко.

Так далеко, что решила — звезда низко у воды.

Потом вторую.

Третью.

Эйрик выпрямился.

Хальвдан сжал мою руку.

— Это наши? — спросила я.

Эйрик долго молчал.

Слишком долго.

— Нет.

На берегу завыл Сколль.

Низко.

Протяжно.

Не как на близкого врага.

Как на то, что ещё далеко, но уже идёт.

Из дома вышел Свейн, на ходу придерживая перевязанное плечо.

Он посмотрел на море и тихо выругался.

— Это не Рагнаровы огни.

— Чьи? — спросил Эйрик.

Свейн не ответил сразу.

Потом сказал:

— Те, кто ищет пророчество, ставят огни иначе.

Я почувствовала, как костяная пластина стала тёплой у меня под пальцами.

Не горячей.

Живой.

Хальвдан поднял на меня глаза.

Эйрик тоже посмотрел.

И я вдруг поняла: север дал мне дом, свободу и дверь обратно.

А теперь собирался проверить, что из этого я выберу, когда к фьорду снова придёт чужая воля.

Вдалеке огни множились.

Один.

Три.

Пять.

Семь.

Будто кто-то расставлял звёзды на чёрной воде рукой, которая знала дорогу.

Я прижала Хальвдана к себе одной рукой.

Другой сжала ключи.

За спиной Волчий дом дышал очагом, ранеными, песней, людьми, которые впервые назвали меня своей.

А впереди море открывало новую тьму.

Север наконец признал меня своей.

И именно теперь решил отнять всё, что я успела полюбить.