Глава 6. Волчий дом

Утром за мной пришла женщина с ключами.

Не стражник. Не Эйрик. Не рыжебородый, которому, кажется, очень хотелось довести начатое у бухты до конца.

Женщина.

Она открыла дверь пристройки так, будто не просто снимала засов, а проверяла, не разбежались ли стены за ночь без её разрешения. Крупная, широкоплечая, в тёмном шерстяном платье, с седыми прядями у висков и лицом человека, который давно не ждёт от мира хорошего поведения.

На поясе у неё висела связка ключей.

Они звякнули, когда она шагнула внутрь.

И почему-то этот звук показался мне важнее, чем ножи у мужчин.

Ключи значили власть. Не грубую, не воинскую. Домашнюю. Такую, без которой даже самый страшный ярл не найдёт чистой рубахи, сухой хлеб и место у огня.

Женщина осмотрела меня с головы до ног.

Не испуганно. Не брезгливо.

Практично.

Будто решала, к какой полке поставить треснувшую чашу: ещё можно пользоваться или уже выбросить.

— Вставай.

Голос низкий, сухой. Без злобы. Но спорить с ним хотелось меньше, чем с топором.

— Хальвдан? — спросила я, поднимаясь.

Ноги затекли после ночи на лавке. Запястья болели. Голова тоже. Но спросить надо было сразу.

Женщина чуть сузила глаза.

— Спит.

— Жар?

— Меньше.

Я выдохнула.

Она заметила. Конечно заметила.

— Не радуйся громко, ведьма. Дом ещё не решил, чем ты стала.

— А вы кто?

— Гудрун Бьярнадоттир.

Ключи снова звякнули.

— Здесь мной зовут Гудрун Ключница. Если будешь слушать, проживёшь дольше.

— А если не буду?

Она посмотрела на меня без всякого выражения.

— Тогда мне меньше работы.

Да. Определённо власть.

Меня вывели из пристройки. У двери стоял стражник, но теперь верёвку не держал. Она всё ещё была на запястье, короткая петля, больше напоминание, чем поводок. Приятного мало, но по сравнению с бухтой — почти свобода.

Почти.

Гудрун шла впереди. Я — за ней. Стражник — сзади.

Скаурдал просыпался. Между домами тянулся дым. Люди не спешили расходиться, когда видели меня. Наоборот — останавливались, смотрели. Кто-то молча. Кто-то шептал. Женщина с ведром прижала к себе ребёнка, будто я могла взглядом испортить ему кровь.

Я не смотрела на них.

Смотрела под ноги.

После услышанного ночью всё вокруг стало другим. Не просто чужим и опасным — лживым.

“Мальчишка должен был ослабнуть, а не выжить”.

Эти слова сидели во мне, как заноза под ногтем.

Кому сказать? Эйрику?

И что дальше?

“Здравствуйте, ярл, меня тут все считают ведьмой, вы мне не верите, но я ночью через стену услышала, что кто-то хотел ослабить вашего сына. Нет, лиц я не видела. Нет, имён не знаю. Да, возможно, это опять голоса в голове чужого тела”.

Отличный план. Почти самоубийственный.

Пока у меня не было ни доказательств, ни союзников.

Только больной ребёнок, который принёс мне хлеб.

И фраза, от которой хотелось бежать к нему прямо сейчас и проверить, дышит ли.

Гудрун привела меня к большому дому.

Днём он выглядел ещё тяжелее. Закопчённые брёвна, широкая дверь, шкуры у входа, низкая крыша, из которой тянулся дым. У порога лежал огромный пёс — серый, с чёрной мордой и такими глазами, будто он уже решил, какая часть меня будет вкуснее.

Я остановилась.

Пёс поднял голову.

Стражник сзади тихо хмыкнул.

— Боишься Сколля?

— Я уважаю большие зубы.

Гудрун впервые почти улыбнулась. Почти.

— Умнее, чем выглядишь.

Сколль встал, подошёл, обнюхал край моего платья, мою связанную руку, задержался у запястья. Я не двигалась. В таких случаях лучше не дёргаться. Ни с собаками, ни с людьми.

Пёс тихо фыркнул и отошёл.

— Жить будешь, — сказала Гудрун.

— Это он решил?

— Иногда он решает быстрее людей.

Мы вошли.

Дым снова ударил в горло. Я моргнула, сдерживая кашель. Вчера ночью дом был полон страха, криков и жара. Днём он оказался ещё теснее. На балках висели связки сушёной рыбы, травы, ремни, какие-то шкуры. У стен стояли лавки, на них сидели женщины с пряжей, дети, старики, воины. В центре горел очаг. В воздухе смешались запахи кислого молока, шерсти, дыма, пота, пива и вчерашней болезни.

Как здесь вообще кто-то выздоравливает?

Хальвдан лежал у дальнего очага, но уже не под горой мехов. Я отметила это сразу и внутренне сказала Торе спасибо. Или Гудрун. Или тому, у кого хватило здравого смысла.

Мальчик спал. Бледный, с влажными волосами, но дышал. Хрипло. Ровно.

Я едва не пошла к нему.

Гудрун перехватила мой взгляд.

— Потом.

— Мне надо проверить.

— Потом, сказала.

— Если у него снова…

— Если у него снова станет плохо, тебя позовут. А пока ты узнаешь правила.

Я сжала зубы.

— Прекрасно. Обожаю правила перед медицинским осмотром.

— Что?

— Ничего.

Гудрун подвела меня к небольшому углу у хозяйственной стороны дома. Не совсем рядом с рабами, но и далеко не у почётного места. Там лежала узкая шкура, стояла низкая лавка и деревянная чаша. Над головой висели мешки с чем-то сушёным.

— Здесь будешь спать.

Я посмотрела на угол.

— В доме?

— Ярл сказал держать тебя близко к мальчику.

— Как лекарку?

— Как опасность, которая может понадобиться.

Честно. Обидно, но честно.

Гудрун встала передо мной, уперев руки в бока.

— Слушай внимательно, Лив.

— Вара.

Она даже не моргнула.

— Здесь тебя знают как Лив. Если хочешь новое имя — сначала проживи достаточно долго, чтобы люди устали от старого.

Я промолчала.

Трудно спорить с тем, что звучит как приговор и совет одновременно.

— Первое. Одна по дому не ходишь. Второе. К припасам не подходишь. Третье. С детьми не говоришь без разрешения. Особенно с Хальвданом. Четвёртое. Женщинам у очага не приказываешь. Пятое. С Торой споришь только тогда, когда мальчик снова начнёт синеть.

— А если Тора захочет дать ему тот отвар?

— Скажешь мне.

— А если вас рядом не будет?

Гудрун наклонилась чуть ближе.

— Значит, молись тем богам, которым ты не веришь, чтобы я была рядом.

Я посмотрела на неё.

— Вы верите, что я ведьма?

— Я верю, что Хальвдан дышит.

Ответ был неожиданным.

Не тёплым. Не дружеским.

Но в этом доме, кажется, даже это считалось подарком.

— Тогда мне нужна вода, — сказала я.

— Тебе уже давали.

— Не мне. Ему. И всем, кто к нему подходит.

Гудрун нахмурилась.

— Говори прямо.

— Воду для Хальвдана надо кипятить. Каждый раз. Чашу мыть. Руки мыть. Ткань менять. Не брать грязные тряпки с пола, не вытирать ими ему рот, не поить из общей чаши.

Рядом кто-то фыркнул.

Я повернула голову.

У очага сидели две женщины, одна молодая, другая постарше. Обе смотрели на меня с одинаковым выражением: ну вот, ведьма проснулась и начала командовать.

— Воду кипятят для похлёбки, — сказала старшая. — Не для питья.

— Теперь будете и для питья.

Молодая прыснула.

— Слышали? Ведьма учит воду пить.

— Не ведьма, — сказала я. — Лекарка.

— Лекарка, которая не знает, что чистая вода из ручья лучше мёртвой из котла?

Я выдохнула.

Вот оно.

Началось.

— Вода из ручья может быть грязной.

— Она прозрачная.

— Прозрачная не значит чистая.

— А кипячёная значит?

— Больше шансов.

Женщины переглянулись. Где-то за спиной тихо засмеялись.

Я почувствовала, как к лицу приливает кровь. Не от стыда — от усталости. От бессилия. Я могла объяснить про микробы, бактерии, кишечные инфекции, обезвоживание, заражение. Могла бы, если бы они знали хоть половину слов. Но для них это всё звучало бы как заклинания.

Тора появилась бесшумно.

Старая, сухая, с мешочком трав на поясе. Она остановилась у Хальвдана, поправила ткань у его горла, потом посмотрела на меня.

— Теперь она будет варить воду, Гудрун. Потом воздух. Потом, может, прикажет огонь остудить.

Женщины снова засмеялись.

Я улыбнулась. Плохо, криво.

— Огонь не надо. А вот руки помыть перед тем, как трогать больного, было бы неплохо.

Тора прищурилась.

— Мои руки принимали детей, когда тебя ещё не было.

— И сколько из них умерло от жара после родов?

Смех оборвался.

Вот это было лишнее.

Я поняла сразу.

Лицо Торы стало жёстким, как высохшая кожа.

Гудрун шагнула между нами.

— Хватит.

Я сжала губы.

Да. Хватит. Я не в больнице. Здесь нельзя побеждать спором, унизив того, кто десятилетиями был нужен людям. Особенно если потом мне всё равно понадобится её помощь.

— Простите, — сказала я через силу.

Тора молчала.

Гудрун посмотрела на меня внимательнее.

— За что?

— За резкость. Не за воду.

Старая ключница хмыкнула.

— Умная ведьма опаснее глупой.

— Я всё ещё не ведьма.

— Тогда не заставляй дом доказывать обратное.

Она повернулась к женщинам у очага.

— Воду для мальчика кипятить.

Старшая женщина вскинулась:

— Гудрун!

— Я сказала.

— Но…

— Если после этого он умрёт, виновата будет ведьма. Если вы не сделаете, что сказано, и он умрёт, виноваты будете вы.

Аргумент был мерзкий.

И рабочий.

Женщина побледнела и поднялась.

Я посмотрела на Гудрун. Та даже не повернулась.

— Спасибо.

— Не благодари. Я не тебе помогаю.

— Знаю.

— Хорошо, если знаешь.

Мне позволили подойти к Хальвдану только после того, как Гудрун сама проверила, не мешаю ли я никому у очага. Стражник встал в двух шагах. Тора — с другой стороны ложа. Просто чудесно. Лечебный процесс под наблюдением комиссии по ведьмовству.

Хальвдан спал неглубоко. Когда я коснулась его лба, он чуть нахмурился, но не проснулся.

Жар ниже. Кожа уже не такая сухая. Дыхание тяжёлое, но без ночного свиста. Кашель плохой, грудной, но пока терпимо.

— Воду пил? — спросила я.

Тора молчала.

Гудрун ответила:

— Два раза. Плевался.

— Пусть плюётся. Главное — пьёт.

Я поправила подложенную под плечи ткань.

— Так лучше. Не класть ровно.

— Мы не слепые, — буркнула Тора.

— Я заметила.

На этот раз я удержала язык за зубами и не добавила ничего лишнего.

Хальвдан открыл глаза.

Мутные, сонные. Но узнающие.

— Вара?

В доме снова стало слишком тихо.

Не Лив.

Вара.

Я почувствовала на себе взгляд Эйрика раньше, чем увидела его. Он стоял у входа в дальнюю часть дома. Когда пришёл — не слышала.

Хальвдан попытался подняться.

Я удержала его ладонью.

— Лежать.

— Я лежу.

— Ты пытаешься встать глазами.

Он моргнул. Потом, кажется, понял и чуть улыбнулся.

— Воду, — сказала я.

Гудрун подала чашу. Вода была тёплой. Кипячёной. Я почти растрогалась.

— Маленькими глотками.

Хальвдан поморщился, но пил. Послушно. Серьёзно. Как воин, выполняющий неприятный приказ.

— Молодец, — сказала я.

Он насупился.

— Я не маленький.

— Я помню. Ты страшный северный воин, который умеет открывать засовы.

Гудрун резко посмотрела на меня.

Я осеклась.

Да. Не надо напоминать всем, что наследник вчера сбежал ко мне.

Эйрик подошёл ближе.

— Как он?

— Лучше. Но ему нужен покой. И вода. И меньше дыма.

— Дым в доме всегда, — сказал он.

— Значит, пусть лежит ближе к двери, когда нет сильного холода. Или хотя бы не прямо под дымом.

Тора фыркнула:

— Может, вынесем наследника в снег, раз лекарке дым не нравится?

Я посмотрела на Эйрика, не на неё.

— Я не спорю ради удовольствия. Ему трудно дышать. Дым делает хуже.

Он молчал.

Я уже ждала отказа. Или угрозы. Или привычного “осторожнее, Лив”.

Но Эйрик сказал:

— Гудрун, устроишь.

Гудрун кивнула.

Тора отвернулась так резко, что подвески на её поясе стукнули друг о друга.

По дому снова прошёл шёпот.

Я почувствовала, как меняют направление взгляды. Ещё вчера я была ведьмой у воды. Сегодня ярл приказал кипятить воду и менять место наследнику из-за моих слов.

Не доверие.

Нет.

Но начало опасного вопроса: а если она права?

После осмотра меня вернули в мой угол. Есть дали там же. Не за общим местом, не рядом с женщинами, не у огня. Отдельная деревянная миска с кашей, кусок рыбы и вода.

Миску поставила молодая женщина с веснушками не Аста — другая, светловолосая, круглолицая. Она старалась не касаться моих пальцев.

Я посмотрела на кашу.

Горячая.

Густая.

Настоящая еда.

— Спасибо, — сказала я.

Женщина вздрогнула, будто я прокляла её.

— Мне велели.

— Всё равно спасибо.

Она не ответила и ушла почти бегом.

Я ела медленно. Ложки не было, только деревянная щепка вроде ложки, неудобная и грубая. Каша пахла дымом. Рыба была солёная до слёз. Но после холодной лепёшки и ночи без сна это казалось почти пиром.

Почти.

Потому что сидела я отдельно.

Как заразная.

Как нечистая.

Как та, к кому можно прийти за спасением, но нельзя сесть рядом.

Я смотрела на людей у очага. Женщины пряли, переговаривались, дети дрались за кусок хлеба, старик чинил ремень, воин зевал, прислонившись к стене. Жизнь шла. Неловкая, грубая, дымная.

И в этой жизни мне не было места.

Пока.

Слово появилось само.

Пока.

Я доела кашу и поставила миску рядом.

В этот момент у очага вскрикнули.

Я подняла голову.

Та самая молодая женщина, что приносила мне еду, держала руку прижатой к груди. Между пальцами текла кровь. На полу валялся нож, рядом — рыба, которую она чистила.

Порез был глубокий. Не смертельный, но неприятный. Кровь шла быстро, тёмная, по ладони к запястью.

Я вскочила.

— Прижмите тканью!

Женщина отшатнулась.

— Не подходи!

— У тебя глубокий порез.

— Не трогай меня!

Я остановилась в двух шагах.

Люди повернулись. Тора тоже. Гудрун прищурилась.

— Дай посмотреть, — сказала я спокойнее. — Нужно промыть и перевязать.

Женщина замотала головой. Глаза у неё были круглые от ужаса.

— Лучше гной, чем ведьмин след.

Слова ударили резко.

Не потому что я не ждала.

А потому что в этот раз я уже знала: если она откажется, рука может воспалиться. Если воспалится — будет боль, жар, гной. Может, потеряет пальцы. Может, умрёт, если инфекция пойдёт дальше.

И все равно она боялась меня больше, чем этого.

Я медленно опустила руки.

В доме снова стало тихо.

А кровь капала на пол между нами.

Тёмная. Горячая. Живая.

И я поняла: Хальвдан был только началом.

Настоящая борьба за этот дом начнётся не у постели наследника.

А вот здесь — у очага, где люди скорее сгниют, чем поверят женщине, которую вчера хотели утопить.