Глава 108

Мир

Прошли годы, когда в последний раз видел маму по-настоящему счастливой. Моя красивая, умная мама, отдававшая мне все, что могла, так и оставалась одинокой. Она твердила, что счастлива — мол, друзья, Академия, любимая работа… Но я-то видел ту тихую печаль в ее глазах, что пряталась за улыбкой.

И виной всему был мой отец. Назвать его мужчиной у меня язык не поворачивается. Тюфяк. Ничтожество, которое даже от службы окосило. В детстве он был для меня безмолвной тенью, безвольно кивавшей в такт словам той… женщины. Бабушкой я ее никогда не назову. Скорее — злобной самодуркой, находившей удовольствие в том, чтобы ломать чужие жизни.

Я, еще мальчишкой, отлично видел, в каком аду жила мама. Эти вечные упреки, унизительные намеки, презрительные взгляды. «И в кого ты такой уродилась?», «Хозяйка из тебя никакая», «Знать что ты такая никудышная, нашла бы сыну лучше». Она молча терпела. До того дня, когда эта ведьма подняла на меня руку.

И тогда моя тихая, добрая мама взорвалась.

Я смотрел на нее с восторгом — и это чувство только крепло с годами. Ее стойкости мог позавидовать любой мужчина. Ее не сломили ни бабкины издевательства, ни отцовское предательство, ни грязные сплетни в Академии. Дети часто разочаровываются в родителях, когда вырастают, но мое восхищение мамой только росло.

Я взрослел, смотрел на нее и не понимал: как такая женщина может быть одна? А потом узнал про генерала. Связь между Яром и мамой я чувствовал даже ребенком — она была особенной, чистой, нерушимой. Не похожей на ту больную страсть, что испытывал мой отец к своей «истинной». Нет, это было иное — глубокое, настоящее.

Впервые увидев генерала с мамой, я, мальчишка, загорелся мечтой: вот он, мой настоящий отец. Высокий, сильный, с умными глазами. Он относился к маме с такой нежностью, ко мне — с искренним интересом. Я верил, что они обязательно будут вместе.

Но он женился на другой.

Это был удар. Несмотря на все объяснения, было больно и обидно. Я стирал из памяти образ этой Рады и снова представлял рядом с ним маму. Моя мама — лучше, умнее, добрее! Почему же он не пишет? Почему не приезжает?

Я пытался смириться. А потом поползли слухи… Люди смеялись. Они говорили, что моя мама старуха. Что гулящая баба. Что она никому не нужна…

И из меня выплеснулось все, что копилось годами. Вся боль, вся злость. Саначала я стесал кулаки о тех, с кем смог подратьмя. А потом написал Яру письмо, полное упрков и обиды. Сейчас мне было стыдно… Но не за драку нет. За письмо. Будь взрослее все равно написал бы. Но не говорил тех гадких слов… Не называл бы Яромира мерзавцем и уродом. В этом точно стоило сдержаться. Ведь я так сильно ошибался.

Я долго задавался вопросом: почему мама одна? И лишь теперь, выслушав их обоих, понял. Всю жизнь она любила только Яра. Любила ли она моего отца? Сомневаюсь. Но винить ее не могу — я и сам презираю этого ничтожество.

А весь мой гнев на Яра растаял, словно утренний туман. Глядя на них сейчас — на маму, что снова расцвела, словно после долгой зимы, и на генерала, смотрящего на нее с обожанием, — я не мог не радоваться. Смешно: любовь превращает взрослых в детей — мужественный генерал становится застенчивым юнцом, а сильная женщина — смущенной девчонкой.

Даже меня их любовь превращает в того самого мальчика, что смотрел и мечтал, что эти двое будут вместе.

Наблюдать, как мама краснеет, примеряя шерстяное платье, как ее глаза сияют… Это дорогого стоило. Вся тревога внутри меня утихла. Я был счастлив за них обоих.

Мы обошли весь рынок. Мама прикупила себе обновок, немного провизии — свежих яиц, мяса, молока. Я настоял, чтобы взяла мои деньги — в городе я сниму свои. Не давил на нее, не лез с расспросами — сказал уже все, что хотел. Дальше — дело за генералом.

Как он собирал тот бумажный василек! Разве можно оставаться равнодушным?

Я видел, что мама точно не смогла.

Всю дорогу мы болтали о погоде, еде и о академии. Но я видел ее грусть в глазах. Чем ближе мы становились к дому.

Я проводил ее почти до самой двери.

— Спасибо, что проводил, — грустно сказала она. Хоть и улыбалась.

— Не за что, — улыбнулся я.

В этот момент дверь распахнулась, и на пороге появился генерал. Сердце сжалось от того, как он хромая вышел к нам.

Увидев меня он улыбнулся и махнуд.

Прощание далось нелегко. Я обещал себе уехать быстро, но, сейчас, сидя в седле, не удержался — спрыгнул и в несколько шагов оказался рядом с Яром.

— Пожалуйста, береги мою маму, — шепотом попросил я, обнимая его. — Она заслуживает всего самого лучшего.

В глазах генерала блестели слезы. Он кивнул.

— И ты… ты заслуживаешь ее. Только, прошу, не упусти, — добавил я.

— Мир, я… спасибо, — прошептал он.

Я отдал честь, а потом прижал маму в последний раз.

— Мам, я люблю тебя, — сказал я, глядя в ее растерянные синие глаза. — Просто будь счастлива, ладно? Позволь себе это. Не бойся больше.

— Я тебя тоже очень люблю, — выдохнула она, и по ее щекам потекли слезы.

— Иди в дом, простудишься еще… А я генералу обещал вернуть тебя в целости. Знаешь, что бывает за невыполнение приказа?

Мама фыркнула и легонько шлепнула меня по плечу. Я улыбнулся, вскочил в седло и отдал им обоим честь.

Только отъехав вглубь леса, я позволил себе наконец вытереть слезы. Держал их в себе все прощание. И теперь, вытирая сопли посреди дороги, я понимал — это были не горькие, а сладкие слезы. Слезы радости за маму. За Яра. За них обоих.

Переведя дух, я пришпорил лошадь. Теперь — в город. Мне предстояло разобраться с Радой. А здесь… здесь эти двое теперь точно справятся и без меня.