ГЛАВА 18

Отчаяние огромного величественного животного, наложившись на мое собственное, сваливает меня в какую-то совершеннейшую безнадегу. Я загадываю, как в детстве, если малыша удастся спасти, то и мы с Юркой спасемся. Остервенело, не зная усталости, таскаю ведра с водой. Поливаю кита. И снова плетусь к кромке моря, нашептывая ему, как безумная: «Давай же, давай, забирай его, не будь ты таким жестоким!». Море отвечает мне звонким плеском волн и заунывными, пробирающими до костей китовыми песнями.

Время переваливает за полночь. Народ постепенно расходится. Оставляя меня практически в полной темноте. Потому что одно дело, когда берег освещает двадцать фонариков, и совсем другое, когда их всего два.

– Все без толку. Он не жилец.

Сцепив зубы, обхожу по дуге сдавшихся. Вытираю предплечьем нос и снова захожу в воду. Китенок уже не фырчит, не вздыхает, но он ведь еще жив!

– Эля, доченька, бросай ты это. Завтра рано вставать. Или тебе на работу не надо? – доносится до меня откуда-то из темноты голос свекра.

– Надо. Но я еще побуду, пап.

– Ты одна его не спасешь. У него вообще не было шансов.

– Ну, хоть попытаюсь. А вы идите. Вам ведь тоже на работу.

И он уходит, да. А я таскаю соленую воду ведрами. Не замечая усталости и течения времени.

– Ветеринара не вызывали?

Юркин голос заставляет меня на секунду окаменеть. Я не уверена, что готова к разговору с ним. И не понимаю, как он здесь очутился. Зачем приехал? Неужели свекры позвали?

– А толку?

– Ну, хоть Вере позвонить. Она же биолог.

– Поздно ведь, – нерешительно закусываю губу.

– Звони. Я пока тебя подменю. Ты едва на ногах держишься.

В отличие от других, Юрка не просит меня все бросить и не пытается внушить, насколько утопична моя затея. Он просто становится рядом со мной. Плечом к плечу. И это как будто бы придает силы. И веры… В него, и в то, что все получится.

– Аккумулятор в фонаре почти сдох.

– Скоро рассвет.

– Выхода нет, – шепчу я.

– Что?

Молчу. Не повторять же строчки из песни, которые вдруг пришли на ум. Слизав слезы, набираю номер Веры. Она отвечает после пятого гудка.

– Эль? Привет. Что-то случилось?

– Да. Прости, что побеспокоила, но…

Торопливо выкладываю последние новости, отмечая, что темнота как будто и впрямь стала менее плотной. Еще чуть-чуть, какой-то час, и солнце вынырнет из воды.

– Вообще вы все делаете правильно.

– Но этого недостаточно. Он почти не дышит, Вер. Может, можно еще что-то сделать?

– Без крана его не сдвинуть. А кран туда не подогнать. Замкнутый круг получается.

– Ч-черт, – злюсь я. – И прилив начнется, дай бог, через два часа.

– На него тоже не стоит слишком рассчитывать. Там они небольшие.

– Гадство! – пинаю тапкой выступающий из песка валун. – Как китенок вообще тут очутился?!

– На самом деле для этого может быть масса причин. Вообще киты теряют способность ориентироваться в пространстве из-за гидролокационных и навигационных приборов, но вполне возможно, виною всему кальмары.

– Кальмары?! – таращу глаза.

– Ну да, полосатики на них охотятся и порой заплывают на мелководье.

– Ясно. Спасибо большое. И извини за ранний звонок.

– Да не за что. Держи в курсе. Тоже теперь буду переживать.

Отбиваю вызов, прячу телефон в карман и возвращаюсь к китенку, к которому склонился Юра.

– Элька, малыш, он все.

– Нет! – трясу я головой и пячусь, пячусь прочь от этих слов. Валов показывает мне стетоскоп, которым он «слушал» сердце исполина.

– Да.

– Нет.

Беру ведро и шагаю к воде. В конце концов, я за этот день совершила столько безумных поступков, что еще один – так, капля в море. Зачерпываю воду и возвращаюсь. И снова, и снова. Юра молча наблюдает за этим безумием, а ходке на восьмой сипит:

– Эля…

– Нет! Понял? Нет… Хочешь, уматывай, а я…

Мою бессвязную речь прерывает утробный китовый зов. Я выдыхаю, но это не спасает. Вообще ничего не спасает от боли. Я громко всхлипываю и, спрятав лицо в ладонях, оседаю в песок.

Чертова слабость. Самой от себя уже тошно. Собраться бы…

– Некуда мне идти. Я домой вернулся, – бросает Валов и осторожно прижимает меня к себе.

– Вернулся, – повторяю на всхлипе.

– Да. Сможешь меня простить?

«За что?» – хочется поинтересоваться. – «За то, что ушел? За то, что изменял? За то, что сын, которого мы так ждали, вдруг резко стал чужим для тебя? Или за мои поруганные чувства? Или за то, что нет больше веры? А может, за то, что меня другой трахал не так давно, а, Юр? За что ты, блядь, извиняешься?» – Но я молчу. И раскачиваюсь в его крепких объятиях, как мачта.

– Ты дрожишь вся. Пойдем домой.

Юра поднимается и тянет меня за руку. Послушно, как марионетка, иду следом за мужем. Но то и дело оглядываюсь на труп кита. Я загадала ведь… Я загадала. И не смогла, не спасла.

– Пойдем, сделаю тебе горячую ванну.

Валов подталкивает меня к лестнице.

– А где твои вещи?

Резонный вопрос, если он и впрямь вернулся в семью.

– Да я их не стал собирать. Это же время. А я к тебе спешил. Сорвался сразу же после звонка отца. Хочешь, завтра соберем вместе?

– Нет уж, собирай сам. Или маму попроси.

– Эля, – Юра с упреком сводит брови. И меня такое зло берет. Потому что не в его положении меня в чем-то упрекать! Не в его. Чувствуя, что еще немного, и я вывалю на него все, что думаю, ретируюсь от греха подальше в ванную. Десяти минут под горячим душем хватает, чтобы прийти в себя. Возвращаюсь в комнату. Юра лежит на своем месте. Так, словно никуда и не уходил. Я обхожу кровать, укладываюсь на самом краю и проваливаюсь даже не в сон, а в какое-то странное полузабытье. Из которого меня выдергивает будильник.

– Можешь еще чуть-чуть поваляться. Я Мишку соберу.

И это тоже как будто из той жизни, когда все было хорошо. Можно запросто притвориться, что последних месяцев просто не было. Я даже так и делаю – сую голову под подушку (как страус – в песок, ага) и сладко-сладко потягиваюсь, позволяя блаженству растечься по телу. Из приоткрытой двери доносится Мишкин довольный голосок. Он так рад, что папа вернулся! Казалось бы, мне тоже стоит порадоваться. Если не за себя, то за сына, но в душе поднимается такая забродившая муть, что как-то совсем не до радости мне становится. Знал бы ты, сынок, правду.

Несколько приводит в чувство контрастный душ. Торопливо собираюсь, бегу кормить Мишку завтраком. Аппетит у него такой, что успевает откушать и дома, и в садике. Хотя там рекомендуют детей дома не кормить.

Пока я варю кашу, Юра готовит кофе. Ставит передо мной чашку, мимоходом целует в щеку. Свекровь подмигивает мне, доставая из духовки запеканку. Она тоже страшно рада возвращению блудного сына. Сглатываю собравшийся в горле ком. Неужели они не понимают, что, так легко ему всё прощая, они предают меня? Или я драматизирую? Может, мне тоже проще обо всем забыть? Продолжая и дальше притворяться, что ничего не было.

Перед глазами мелькают стоп-кадры из нашей жизни последних месяцев. В ушах звенят голоса, так что разговоры в кухне доносятся как будто издалека.

– ... если китенка не уберут, он еще долго будет вонять и разлагаться, – сокрушается свекровь.

Взгляд, который я все утро старательно отводила от окон, устремляется к чернеющей на берегу туше. Я вижу в ней жуткую аллегорию с моей любовью, которую так отчаянно пытаюсь спасти.

– Мама сказала, что ты машину бросила на работе? Поедем на моей? Эль!

– Ага. Успеем? Мишку еще надо забросить в сад.

– Конечно. Мишань, поедем с папой?

– На басой масыне!

– Ага. На большой, – Юрка достает сына из стульчика, звонко чмокает в щеку и на секунду, зажмуривавшись, прижимает его к себе. – Папа жуть как по тебе соскучился.

– Я тозэ!

Маленькие руки изо всех сил смыкаются на Юркиной шее. Свекор, шмыгнув носом, отворачивается. Свекровь с намеком сжимает мои пальцы, мол, видишь, я тебе говорила, что все будет хорошо. Ну, да… Разве не прекрасно? Мир и покой вернулись в семью. Красота же! А то, что у меня на сердце, кого волнует? Даже моя родная мать винила меня в уходе мужа. Дескать, не вовремя я заварила кашу с универом. Теперь, когда Юра вернулся, наверное, все будут счастливы.

– Так, Мишань, давай-ка наперегонки, кто быстрей съест свою кашу?

– Подавится еще.

– Сегодня аховские пробки, – бормочет Юра, утыкаясь в телефон. – Надо пораньше выехать, если не хотим опоздать. Слушай, а ты получила цветы?

Такая резкая и опасная смена темы вводит меня в легкий ступор.

– А, да. Красивые. Спасибо. – Отвожу глаза, а сама думаю, что у Юрки просто железные нервы. Мне один раз соврать тяжело, а он меня больше года водил за нос. И главное, ни разу ведь ничем себя не выдал. Ну, или же я была такой доверчивой дурой, что просто ничего не замечала. Интересно, со временем станет легче? Хоть чуть-чуть легче, а? Хоть немного, чтоб банально нормально дышалось…

Сев к Юрке в машину, провожу неосознанный, но очень тщательный осмотр на предмет чужих забытых вещей. Ловлю себя на этом, и вдруг становится жутко. Неужели теперь всегда будет так? Именно это – моя новая реальность?

– Что? – удивляется Валов.

– Ничего. Просто мысли всякие.

– Дай угадаю. Вспоминаешь, как мы тут трахались? – бросает на меня жаркий взгляд, и я мгновенно воспламеняюсь. Просто мгновенно, да… И так же быстро перегораю от мысли, что, может, не со мной одной он тут трахался. Ведь где-то же они с Ленкой того... И судя по тому, что Бутенко об этом не знал, их встречи происходили не на ее территории. Юрке хватило ума быть осторожным. Хоть на это хватило.

И будто мне мало переживаний, судьба подкидывает еще одно. Встречу с Бутенко. Нет, понятно, что мы бы с ним в любом случае встретились в отделении, но я никак не ожидала увидеть его на стоянке. Ведь обычно он приезжает едва ли не раньше всех. А тут, видно, из-за пробок… В общем, неловко до тошноты от мысли, что он обо мне подумает? Наверняка решит, что я тряпка. И что гордости у меня нет.

– Привет, Жор. – Юра, улыбаясь, жмет другу руку. – Тоже в пробке застрял?

– Ага…

– Привет, – шепчу, не в силах поднять на Георгия глаз.

– Хорошо, что я тебя поймал. Думал сегодня в обед освободить твою жилплощадь. Спасибо, что позволил перекантоваться. И вообще… За поддержку. Жорка, Эль, во многом помог мне разобраться в себе.

– А я думала, психолог.

– И это тоже. Я не прекращаю терапии.

– Да брось, – хмыкает Бутенко.

– Ну, правда же помог, – пожимает плечами Валов. – Ладно, мне бежать надо. Сдаю Эльку с рук на руки. Смотри, не сильно ее гоняй. У меня на жену планы. Второй медовый месяц, понимаешь ли…

Юра наклоняется и целует меня, будто тот самый второй медовый месяц уже начался. А я какого-то черта взгляда не могу оторвать от Георгия, который тоже на меня смотрит.

– Все. Побегу. Люблю тебя.

И ничего, ничего не замечает. Жмет Жорке руку и уносится прочь, оставляя нас наедине.

– Простила, значит.

– Не знаю. Он вернулся вчера. Неожиданно очень… Ну я и… – пожимаю плечами и добавляю резко, будто бы защищаясь: – Ты же понимал, что так может быть.

– Да. Допускал такую возможность.

– Между нами ничего не было. Ну… вчера, – зачем-то бормочу я.

– Но ведь будет.

– Да, наверное… Прости, я…

– Бог с тобой, Эльвира Валерьевна, я ж по доброй воле в это вперся. С тебя какой спрос? Я так понимаю, Юра не знает, что ты в курсе?

– Нет. Я не представляю, как об этом заговорить, и надо ли вообще, если это все равно ничего не изменит.

– Уверена?

Я смеюсь, глядя в пасмурное небо:

– Нет. Абсолютно. Ни в чем.

Время поджимает, и мы, не сговариваясь, идем в сторону нужного корпуса. Тишина между нами кажется тяжелой, как никогда. Чтобы ее хоть чем-то разбавить, рассказываю грустную историю своих ночных приключений и резюмирую с натужным смешком:

– Сегодня будет очень сложная смена.

Бутенко кивает, пропускает меня в лифт, заходит следом. Кабина дергается. Первый, второй, третий этаж… В звенящей тишине. А потом как взрыв:

– Уходи от него, Эля. Уходи, а?