ГЛАВА 20

Кажется, пробуждение еще никогда не было настолько тяжелым. Встряхиваюсь, открываю глаза. За окном сгустился туман. Отсыревшие под кондиционером простыни холодят тело. Встаю и надолго залипаю взглядом на спящем муже. В глубине души понимая, что это – в последний раз. Да, вчера я так и не нашла в себе сил поговорить с ним, но и простить его поступки я не смогла тоже. И вряд ли когда смогу. Теперь уж это ясно, как белый день. Как бы невыносимо и горько мне не было. Как бы не было тяжело рвать по живому… Стоит признать, что всему однажды приходит конец.

Жаль только – ехать некуда. Верина квартира, на которую я так рассчитывала, оказалось, давно сдана. Так что мне придется вернуться к родителям, пока я не подыщу варианта получше. Если я вообще смогу себе позволить арендовать квартиру. Цены на жилье в нашем городе подбираются к столичным, тогда как зарплаты остаются вполне себе провинциальными. Я пока вообще не представляю, как буду выкручиваться. Скорее всего, брошу универ и наберу подработок в какой-нибудь частной клинике. Там, говорят, платят больше.

Сглотнув мерзкое дребезжание в горле, иду в ванную. Привожу себя в порядок, умываюсь холодной водой и заглядываю в гардероб. Я ни в коем случае не хочу делать из своего ухода событие. А потому собираюсь по-тихому, пока все спят, чтобы это не выглядело демонстративно, так, будто я только и жду, когда меня остановят.

Первым делом в чемодан отправляются Мишкины вещи. Потом мои. С удивлением понимаю, что не так-то и много у меня тряпья оказалось. Восемь лет жизни вместились в три чемодана. Некоторые мои приятельницы на отдых больше берут.

На дорожку присаживаюсь. Вздыхаю, разгоняя мучительное напряжение, сковавшее грудь металлическим обручем. Главное, все делать плавно, чтобы не расплескать душевную муть. И подступившие к горлу слезы.

– Элька? Ты чего тут сидишь?

Юра заходит в гардероб, сладко во весь рот зевая. Из одежды нам нем – одни трусы, позволяющие в полной мере оценить то, что я теряю из-за своей принципиальности. Телом проходится волна жара. Все мое естество к этому мужчине рвется. И эти реакции так остры! Словно и не было восьми лет, за которые чувства, по логике, должны были бы притупиться. Я сама как будто умираю, меня не становится, а моя любовь все никак не сдохнет. Как так? За что мне эта за несправедливость? И почему так сложно произнести:

– Я ухожу, Юр. Подаю на развод.

Лицо Валова вытягивается. Он сонно хлопает глазами и обводит взглядом стоящие у двери чемоданы.

– Эль, ну какого черта, а? – запрокидывает лицо к потолку.

– Это я должна у тебя спросить. Какого черта ты угрожаешь Пятсу судами?

– Ах, вот оно что. Этот мудак тебе еще и нажаловался.

– Нажаловался, да. И вот что я тебе скажу, Юр, если ты сунешься к Матиасу с иском, если подвергнешь Мишку такому испытанию…

– Какому испытанию? Брось. Ему два. Он ничего не понимает!

– Так ему объяснят. Поверь, найдутся «добрые» люди. И как ты тогда ему в глаза смотреть будешь, а, Юра?

– Тебя послушать, так я чудовище! Но ты попробуй поставить себя на мое место!

– Твой материал не был использован, а ты из-за того, что просто не можешь с этим смириться, готов протащить нас через ад и даже не задумываешься, что с той стороны есть свои интересанты.

Юра хмурит брови, не сразу понимая, на что конкретно я намекаю.

– Ты про Мишкиного донора, что ли?

– Да. Он ведь тоже хотел в суд идти, Юра. Я умоляла его этого не делать… – отворачиваюсь и делаю глубокий вдох, чтобы не заплакать.

– И что?

– И то, Юра. Он поступился своими личными интересами ради малыша, которого знать не знает! А ты… Тот, кто растил его, кто менял ему пеленки и купал… Кто любил вроде и пылинки сдувал, берешь и все уничтожаешь. – Вывалив все это на Валова, я буквально сатанею от злости. Материнский инстинкт выступает на первый план и перекрывает собой все другое: любовь к мужику, в которой я потерялась, мою по нему тоску, и даже страх одиночества. В конце концов, если так разобраться, я теперь никогда не буду одна. У меня Мишка! И преобладающее над всем остальным желание любой ценой его защитить. Вот оно и придает мне силы. Цементирует источенный болью и страхами стержень. Я встаю с чемодана и, сжав руки в кулаки, подхожу к Юре вплотную: – Только знаешь что? Я тебе не позволю. Хочешь идти в суд? Пожалуйста. Но не удивляйся, когда Мишкин отец сделает то же самое, чтобы в принципе вывести тебя из игры.

Я разворачиваюсь, подхватываю чемодан за ручку и шагаю к дверям.

– А ты только этого и ждешь, да? – орет Валов. – Посмей только с ним встретиться! Мишка по закону мой!

– Твой? Твой, блядь?! Разве? Господи боже… Сам не гам, и другому не дам, да, Юра?

Но тот будто вообще меня не слышит и гнет свое:

– Или ты уже встречалась с этим узкоглазым?! Ты знаешь, кто он?

О том, что красиво расстаться не выйдет, я понимаю, когда у Юрки от моего удара дергается голова.

– Ублюдок. Какой же ты ублюдок, Юра…

Ох, как меня колбасит! Струна, натянувшаяся внутри, рвется, заставляя вибрировать каждую клетку в теле. И приходит осознание конца. Если до этого, положа руку на сердце, еще были какие-то варианты, то Юрка их уничтожил махом.

– Мама…

Скуля, как побитая псина, выскакиваю за дверь.

– Эля… Элька, прости. Это все нервы, Эля…

– Руки убрал! Меня сын зовет.

– Эля…

– Уйди! Не делай мне из ребенка заику.

Юра все-таки меня отпускает. Влетаю в детскую, а перед глазами стоит его почерневшее лицо. Он быстро опомнился, осознал, что ляпнул, но то, что слово не воробей, потому и придумали, что… да, не поймаешь его. Не поймаешь. И сказанного назад не вернешь. Узкоглазый…

– Проснулся, котеночек? – шепчу я, подхватив Мишку на руки.

– Дя!

– Хорошо, тогда давай быстренько умываться, и к бабушке. Ты же хочешь поехать к бабушке?

– Дя!

– Вот и славно.

Я веду сына в ванную, умываю его, помогаю почистить маленькие круглые, как жемчужинки, зубки. Валов маячит рядом. Топчет туда-сюда коридор.

– Я не хочу, чтобы вы уходили. Я люблю вас. Тебя. Мишку. Вы вся моя жизнь.

– Правда? А так и не скажешь.

Надеваю на сына любимую футболку с динозаврами и шортики в тон. Оглядываюсь по сторонам в поисках кепки. Я точно ее приготовила, но из-за непролитых слез перед глазами все плывет – ни черта не вижу.

– Эля…

– Поможешь спустить чемоданы?

– Элька, не дури.

Ну, нет – так нет. Ставлю Мишку на ножки и берусь за самый большой и тяжелый. Юра, выругавшись, вырывает у меня ручку, хватает еще один и молча выходит из комнаты. Чтобы ему не приходилось подниматься дважды, маленький чемодан я выношу сама. И, как на грех, сталкиваюсь со свекровью в коридоре.

– Доброе утро, – моргает она. – А что происходит?

– Мы с Мишей съезжаем. Спасибо за все, но… – пожимаю плечами, не сумев придумать, что добавить к сказанному.

– Эля, да вы что? Погоди. Юра тебя обидел? Так я ему сейчас…

– Не надо, мам… То есть Любовь Павловна. Ничего уже не будет. – Я все-таки начинаю плакать, – Простите.

Опустив глаза к полу, я все же спускаюсь вниз. Как-то дохожу до машины и пристегиваю Мишку в кресле, пока Юра грузит наши чемоданы в багажник. Мелькнула было мысль оставить машину мужу, в конце концов, это он мне ее дарил… Мелькнула и тут же исчезла. Я не могу остаться без колес из-за глупой гордости. Я и так уже все потеряла. Пусть хоть машина будет.

– Это не конец, Эль, – сипит Валов, наклонившись к окну. Я крепче вцепляюсь в руль и срываюсь с места так, словно за мной черти гонятся. Жму на газ, а мне орать, орать хочется от того, что между нами не стало, от того, что навсегда ушло, а он даже не понял. Но я молчу, сцепив зубы, и еду, оставляя так много в прошлом.

Родители живут в облезлой пятиэтажке на Чурке. Не самый благополучный район. Как был, так и остался. Частный сектор вперемешку с многоэтажками, убитые дороги, разрисованные заборы из профлиста и стаи бродячих собак, рыщущих по округе… Меня приваливает ощущением того, что я по всем фронтам проиграла. Здравствуй, родное болото. С трудом нахожу место для парковки. Пока Мишка нетерпеливо стучит ногами, требуя его выпустить, набираю номер отца:

– Пап… – голос ломается. – Ты не мог бы спуститься? Мне нужна помощь.

Отец выходит из подъезда буквально через пару минуты. В растянутых трениках и линялой футболке – здесь и так сойдет. Бросается обниматься с Мишкой, заглядывает в багажник и, ни слова мне не сказав, принимается вытаскивать чемоданы.

– Так и знал, что делов не будет, – одной фразой, так сказать, обрисовывает ситуацию в целом. Мне почему-то от этого жутко смешно. А от того, что мне приходится сдерживать этот смех, саднит горло.

– Мы вас долго не стесним. Я поищу что-нибудь, – лепечу, с трудом справляясь с собственным голосом.

– Совсем у тебя крыша поехала, Элька! Как будто я вас гоню!

Поднимаемся в квартиру. В тесной прихожей не разминуться. Не укрыться от заплаканных маминых глаз. А рыдает она – будь здоров, как будто кто-то умер.

– Элька, ну вот что ты делаешь, а?

– Я, мама, развожусь.

– Ну как же так? Ну зачем? У нас семья! Как же мы? Вам на себя все равно, на Мишку, так хоть о стариках подумайте! Любочка рыдает, я рыдаю…

Ума не приложу, что на это ответить. Семья у нас и впрямь была дружная. Как-то спелись наши с Юркой родители. Сошлись, такие разные, непонятно на чем. Породнились не на словах, как это обычно бывает, а по-настоящему. Переплелись корнями, как теперь рвать? С одной стороны, я маму даже понимаю. С другой – не уверена, что выдержу, если она будет каждый божий день промывать мне мозг и стенать, чтобы я вернулась.

– Пап, погоди, оставь чемодан тут. А вообще, лучше верни обратно.

– Эль, ну ты чего?

– Поможешь? Прости, что гоняю туда-сюда.

Голос какой-то странный. Сиплый… Будто не мой. И слабость в теле. Неужели я еще и заболеваю? Соображать становится все трудней.

– Прекрати немедленно! Мы никуда тебя не отпустим. Давай сюда нашего подкидыша, – сюсюкает мама, протягивая руку к Мишке. Сюсюкает, а мне ее ударить хочется. – И вообще, у тебя телефон звонит. Ответь, – бросает, не замечая, как меня перекосило.

Достаю из сумочки айфон. Тупо гляжу на экран, на котором высветилось «Бутенко». Надо ответить. Все-таки он мой шеф. Но я отбиваю звонок. Касаюсь материнской руки, привлекая к себе внимание, а когда та ловит мой взгляд, говорю, чеканя каждое слово:

– Если ты еще хоть раз назовешь моего сына подкидышем или Япончиком, это будет последний раз, когда ты его видишь. И меня заодно. Чемоданы я спущу сама. Миша, пойдем.

Толкаю дверь, за спиной звенит пугливое:

– Да ты что, Элька, совсем? Я ж ничего такого! Так, шутка…

– Ваши шутки разрушили мою жизнь… А ты этого даже не понимаешь.

– Эля… – берет на себя роль парламентёра отец, но я не даю ему и слова сказать:

– Извини, мне с работы звонят, – трясу телефоном, – наверное, что-то срочное, раз такая настойчивость.

Выхожу за дверь, приложив тот к уху. Ощущение конца света усиливается. Мне кажется, я ощущаю вибрацию земной коры, что ломается под ногами.

– Ну. Наконец-то. Я тут долблюсь над графиком… Ты на сентябрь будешь брать четверть ставки или половину?

– Я не знаю, Георгий Борисович. Если можно, я бы осталась на ставке.

Бутенко внимательно выслушивает мой ответ, замолкает на пару секунд, а потом спрашивает уже совершенно другим тоном:

– Почему? Что у тебя с голосом?

Устало приваливаюсь к стенке. День только начался, а у меня уже нет никаких сил. Чемоданы еще эти… Вот куда мне идти? Что я, дура, затеяла?

– Эля… Что случилось? – голос Бутенко становится более требовательным, такой тон не проигнорируешь, тем более что требовательности в нем ровно напополам с неприкрытым совсем беспокойством.

– Я сделала, как ты просил, – отбрасываю церемонии.

– Что?

– Я ушла от него.

– Ты серьезно?

– Более чем. Вот… Ищу квартиру. Думала у родителей отдышаться, но ты знаешь, какие они.

– Ты у них? Я за тобой заеду.

– Да ты что? Не надо, зачем?

– Уверена? А Мишка с тобой? Чем я могу помочь вам, Эля?

– Чем тут поможешь? – усмехаюсь горько. – Я… прости, не знаю, зачем это все рассказала. Голова кругом.

– Ты все правильно сделала. Дуй ко мне на квартиру. Я ключи привезу и похлопочу, чтобы с тобой заключили договор, когда мой закончится.

– Ты что, Жор? Кто оформит квартиру на простую медсестру?

– На Мухину же оформили.

– Она старшая.

– Она прыткая. Но и я не лыком шит. Давай, подъезжай. Минут сорок тебе хватит?