Глава 8

Увы, сведения Ильи Яковлевича оказались верные. Уже утром следующего дня на всех круглых массивных тумбах, специально предназначенных для наклейки объявлений, и просто на стенах домов висели торопливо наклеенные свежие листы бумаги с характерным заголовком: «ДЕКРЕТ О ТРУДОВОЙ МОБИЛИЗАЦИИ»

Далее шел текст, из которого следует, что «в связи с необходимостью обеспечить защиту молодой Советской республики от контрреволюционной банды Деникина и угрозой вражеского наступления» все трудоспособное мужское население города Каменское в возрасте от 18 до 45 лет требует немедленной мобилизации на фортификационные работы по стратегическому важному пункту — станции Синельниково. Явка обязательна. Отклонение карается законами военного времени. Для скорейшей организации работ первыми мобилизуются граждане, фамилии начинаются с букв от А до З…'

Родителей предупредил кто-то из соседей, еще когда я спал. Отец сидел за столом, мрачнее тучи. Мать тихо плакала у печки.

— Все-таки дождались… — глухо сказал отец, когда я вошел. — Сначала григорьевцы грабили, теперь эти на окопы гонят…

— Илюша, может, обойдется? Написано же — на работе, а не на войне, — с надеждой произнесла мать.

— На работе… — горько усмехнулся отец. — Знаем мы эти работы!

Я вспомнил его опасения, что трудовая мобилизация вскоре плавно перетечет в военную, и ничего не сказал.

Пришлось спешно собираться. Мать подготовила отцу котомку: половину каравая хлеба, несколько луковиц, кусок сала, смену белья, кружку и ложку. Отец сидел у окна, курил самокрутку за самокруткой и смотрел куда-то вдаль.

Затем пошли провожать отца на станцию. Там уже собралась большая толпа мобилизованных и их семей. Стоял плач, причитания, растерянные мужские голоса. Подали состав из уже знакомых мне теплушек. Мужчины грузились в вагоны. Отец обнял мать, потом меня, Веру, Яшу.

— Ну, бывай… Бог даст, свидимся.

Он влез в вагон, помахал нам рукой с подножки. Паровоз загудел, окутавшись паром, поезд дернулся, лязгнул буферами и медленно пополз на восток, увозя отца и сотни других каменских мужиков в неизвестность, на рытье окопов под Синельниково. Мать закрыла лицо руками, прислонившись к обшарпанной стенке депо. Плечи ее мелко содрогались.

Вернулись домой грустные и опустошенные. Отъезд отца оставил в доме гнетущую пустоту и тишину, нарушаемую лишь материнскими вздохами да тиканьем старых ходиков. За окном Каменское, под присмотром красноармейских патрулей, пыталось стряхнуть с себя следы недавних боевых действий и погромов. На обратном пути мы узнали, что новая власть запретила рыночную торговлю, введя продовольственные пайки и продразверстку, установила комендантский час, и объявила о возобновлении занятий в учебных заведениях. Последняя новость, сколь бы неуместной она ни казалась на фоне общей разрухи и бардака, немного успокоила мать: в возвращении к прежней рутине она увидела проблески восстановления твёрдого порядка.

Остаток дня после проводов отца выдался хлопотным в прямом смысле этого слова. В Каменском стояла майская жара. Мать, выйдя во двор с пустым ведром к уличной водоразборной колонке, вернулась ни с чем.

— Лёня, беда! Воды нет! — сообщила она тревожно. — Колонка не работает. Видать, на станции ту водокачку так разворотили вчерашним боем, что теперь по городу воды не видать.

Я выглянул на улицу. У колонки уже толпились соседки с ведрами, качали ржавый рычаг, но из крана не упало ни капли. Гудели, охали, ругали то григорьевцев, то красных, то войну, мешая русские слова с польскими.

— Лёнь, надо воды натаскать в бочки! — тревожно продолжала мать — Надо и сад, и огород поливать, — продолжала она, глядя на грядки, где уже пробивалась первая зелень лука и укропа. — Земля совсем сухая после жары и ветров. Все пропадет, если не полить. Да и нам самим — ни умыться, ни попить толком…

Делать нечего. Вода была нужна, тут вопросов нет.

— А откуда брать?

— У Коваленок во дворе колодец есть, пойди, попроси у них. Ну а нет — так придется к Днепру ходить!

Ее слова оказались пророческими. Я сунулся во дворе к соседям Коваленкам, где действительно виднелся старый колодезный журавль. Но калитка была наглухо заперта, а из-за забора случился злобный лай их цепного пса. Никто даже не смотрит. Попробовал зайти к Петровым, у которого, как видно было из-за тына, тоже имелся колодец. Дверь приоткрылась на щелочку, выглянула хмурая хозяйка.

— Воды? — переспросила она на мою просьбу. — Да у нас для себя-то еле-еле на донышке! Ишь, чего удумал! Иди к реке, там ее много! — и дверь захлопнулась перед моим носом.

Вот тебе и соседская взаимовыручка… В трудные времена каждый выживает как может, и лишь немногие готовы помочь. Оставался один путь — к Днепру.

Взяв два старых, щербатых оцинкованных ведра, я поплелся по пыльной улице вниз, к реке. Спускаться вниз по Банному спуску было еще ничего, но я уже представлял, как потащусь обратно, вверх по склону, с полными ведрами.

Днепр встретил меня ярким, мутноватым разливом. Вода после недавних боев и прошедших дождей была желтоватой, принесла какой-то мусор, но другой не было. Я зачерпнул полные ведра, стараясь не слишком мутить со дна. И поднялся с резким шагом наверх.

Для моих не окрепших еще рук обычные ведра казались неимоверно тяжелы. Ручки резали ладони, вода расплескивалась, покрывая пятнами рваные штаны. Коромысла у нас не было, ведь уличная колонка всегда спасала нас, и мне приходилось то и дело останавливаться, дабы перевести дух. Спина ныла, руки гудели. Вот тебе и инженер БПЛА, подумал я с горькой иронией: нет бы, построить на коленке «Раптора» или хотя бы Катюшу — вместо этого таскаю воду из реки, как последний батрак. А ведь каких-то полвека пройдет — и люди будут летать в космос, вода течь из крана в каждой квартире, и никто даже не задумается, какой это дар — простая чистая вода, получаемая без проблем, одним поворотом вентиля!

Ходка за ходкой. Вниз — налегке, вверх — сгибаясь под тяжестью ведра. Пот заливает глаза, пыль скрипит на зубах. Другие обыватели Нижней Колонии Каменского тоже тянулись к реке с ведрами и баклажками — старики, женщины, такие же подростки, как я. Молчаливые, терпеливые русские люди. Все на спине, все на себе.

Я наполнил одну бочку и половину второй, как вдруг из калитки одного из домов, который стоял чуть подаль от главной дороги, послышался звонкий девичий голос:

— Эй, мальчик! Постой!

Я встал, с облегчением поставив наземь полные ведра и переводя дух. У калитки стояла девочка моих лет, удивительно чистенькая и опрятная на фоне общей разрухи — в светлом платье, аккуратно заплетенными светлыми косами, перевязанными ленточками. Большие голубые глаза смотрели на меня с сочувствием и любопытством. Она была по-настоящему красивой, какой-то светлой и как будто неземной. Легкие светлые волосы, выбивавшиеся из прически, в солнечном свете создавали ей легкий золотой ореол.

— Ты ж чего так мучаешься? — улыбнулась она. — Из Днепра воду далеко ведь носить. У нас во дворе колодец хороший, вода чистая. Иди сюда, набирай у нас, сколько нужно! Мама разрешила.

Я опешил от такой неожиданной доброты после соседских отказов.

— Спасибо… — пробормотал я, с благодарностью глядя на девочку. — А то сил уже нет…

— Давай-давай, не стесняйся! — она распахнула калитку шире. — Меня Лидой зовут. А ты кто?

— Леонид. Можно Лёня. Я сейчас полные ведра отнесу и вернусь!

Вскоре я вступил на Лидин двор. Здесь было чисто и ухоженно, росли цветы, прямо посередине стоял крепкий сруб колодца с новым воротом и цепью. Я поставил свои ведра и взялся за ручку ворота. Цепь со скрипом поползла вверх, и вскоре на поверхности оказалась полное ведро холодной, прозрачной воды. Совсем не то, что мутная жижа из Днепра.

Пока я наполнял второе ведро, Лида подошла ближе, ее глаза блестели от любопытства.

— Лёня, правда говорят, что вы там в плавнях с дружками целую банду григорьевцев прогнали? Что у вас и друзья были, и вы прямо как солдаты отстреливались?

Я уронил челюсть и чуть не уронил на ногу ведро. Вот-те-на! Значит, Гнатка или Костик, а вернее всего — оба сразу, уже успели распустить хвост и превратить наши скромные приключения по выживанию в героический эпос.

— И еще говорят, — продолжала Лида, понизив голос до заговорщического шепота, — что вы там сома поймали огромного, вот такого! — она широко развела руки. — Прямо руками из воды вытащили! И что клад нашли старинный, с золотом! Правда?

Я смотрел на ее раскрасневшееся от возбуждения лицо и с трудом сдерживал улыбку. Ну, фантазеры! Сом был, конечно, но не такой уж гигантский, и поймали мы его на донку. А про клад… если бы! Хотя, если подумать, тугой лопатник мёртвого сотника с некоторой натяжкой можно было бы считать кладом. Но о таком рассказывать уж точно не хотелось.

— Ну… — я с сомнением пожал плечами, продолжая вращать ворот. — Знаешь, как бывает… Мальчишки любят присочинить. Было всякое, конечно. Да, мы прятались там. А сом… да, был сом. Но не такой уж и большой. И никакого клада мы не находили, конечно!

Лида выглядела немного разочарованной, но любопытство ее не угасло.

— А правда, что ты тех еврейских деток спасал? Один, сам? Говорят, ты их прямо из огня вынес!

Тут уж я не выдержал и усмехнулся.

— Да не было там огня. Просто помогли им спрятаться. И не один я был, а с друзьями.

— Все равно ты смелый! — убежденно заявила Лида. — У нас тут все про вас говорят!

— Лучше бы помолчали! — искренне ответил я.

— И скромный! — Лида тотчас интерпретировала в мою пользу это высказывание.

Я наполнил ведро чистой колодезной водой. Они все еще были тяжелыми, но уже не такими неподъемными, как с днепровской мутью. И главное — не нужно было снова карабкаться по всему спуску.

— Спасибо тебе большое, Лида, — искренне сказал я. — Выручила меня здорово! А то на полив я днепровской воды натаскал, а вот самим, чтобы пить — никак, хоть шаром покати!

— Да не за что! — она снова улыбнулась своей светлой улыбкой. — Приходи еще, если вода понадобится. Мы всегда поделимся!

Я подхватил ведро и отправился к дому. Подниматься осталось совсем немного. Усталость почти прошла, сменившись какой-то лёгкой растерянностью и удивлением. Значит, мы уже герои местных слухов… Интересно, что еще про нас насочиняют? И как это отразится на моей только начинающейся «карьере»?

Вернувшись домой, я не стал выливать колодезную воду в бочку, а отнес в хату матери. Она обрадовалась чистой воде и быстрому возвращению.

— Вот видишь, сынок, есть и добрые люди на свете! Ну давай, садись обедать, и будем собирать тебя в гимназию. Завтра уже уроки!

После обеда она достала из сундука мою гимназическую форму. Зрелище оказалось удручающим.

— Ох, сынок, даже не знаю… — произнесла она, прикладывая куртку к моим плечам. Рукава едва доставали до локтя, швы на плечах грозили разойтись. — Совсем мала стала. Вымахал ты, как на дрожжах за последнее время. А штаны-то… — Ее взгляд упал на безобразную дыру на конце брючины, заработанную в стычке со сторожем на вилле инженера Колодзейского. — Как в таком в люди идти? Засмеют ведь. И латать бесполезно, тут куска целого нет. А форму эту еще Яше донашивать… Где ж новую взять? Денег нет, да и не сыскать сейчас ничего путного, кругом одна разруха да пустые лавки…

Мать поникла, ее плечи опустились под почти физической тяжестью чувства безысходности нашего положения. Да уж, идти в гимназию в таком виде — значит стать посмешищем. Но другой подходящей одежды просто не было.

И тут меня словно током ударило! Записка! Наградной лист! Тот самый клочок бумаги, выданный комендантом Костенко. Он ведь не просто так дал его, а по представлению Полевого, за реальную помощь перед штурмом. И товарищ Костенко сам же мне похвастался, что взял богатые трофеи, в том числе и «импортную мануфактуру»!

— Мама! Погоди! — возбужденно воскликнул я, вскакивая. — У меня же бумага есть! Наградили меня! Ткань надо получить!

И я торопливо вытащил из внутреннего кармана заветный листок.

— Вот! Смотри! Наградной лист! Выдать отрез мануфактуры. Семь аршин!

Мать недоверчиво взяла бумажку, вчиталась.

— Отрез… Ещё и так много… Лёня! Так это ж… Беги! Беги скорее, сынок! Пока там все не растащили и не передумали!

Не заставив себя долго упрашивать, я бросился за порог. Снова в комендатуру. Первый попавшийся мне писарь в нарукавниках, всяко повертев бумагу, поправил очки на носу и посоветовал:

— Слышь, пострел, ты перво-наперво поставь печать в хозсекторе, а потом чеши на склады у станции, к товарищу Вахрушеву.

Не откладывая дела, я нашел сначала кабинет с надписью мелом на двери: «Хозсектор». Тут мою бумагу долго изучали всем отделом, недвусмысленно выражая сомнение в ее подлинности.

— Не верите — спросите у товарища Костенко, или у товарища Полевого! — в сердцах бросил я.

— Полевой убыл на фронт, а Костенко сейчас в Синельниково, организует фортификацию, — ответили мне.

— И что, не поставите печать?

Совслужащие один за другим пожимали плечами.

— Бумага подозрительная. Это почерк не Костенко! — объяснил один из них.

— Да говорю, писал ее Полевой. А Костенко — диктовал!

— Щас сверим. Мне Полевой мандат выправлял! — наконец решился один из служащих, совсем молодой еще парень в военной гимнастерке с роскошными кудрями и смоляными усами.

Он долго сравнивал две бумаги, подойдя к окну и подставив их на свет.

— Чорт его знает, вроде бы почерк Полевого! — наконец произнес он. — Ладно, вот!

Взяв какой-то штемпель, он, подышав на клише, крепко приложил его к моему наградному листу.

— Дуй теперь в пакгауз! — произнёс он, протягивая мне бумагу.

Я не заставил себя упрашивать, взяв с места в карьер, благо бежать было под горку. Сердце колотилось — не от страха, а от азарта и надежды, и даже ушиб груди почти уже не беспокоил.

Унылое кирпичное здание пакгауза встретило меня запахом пыли и прелости.

— Тебе что надо, пацан? — остановил меня долговязый красноармеец. Я объяснил.

— Никифорыч, к тебе! — звучно крикнул часовой, и в глубине склада послышались шаги ответственного должностного лица. Нет, в рабоче-крестьянской непосредственности первых дней Советской власти определенно было что-то очаровательное…

Товарищ Вахрушев, хмурый завсклада, мрачный и усатый, подошел и бесцеремонно выхватил из моих пальцев бесценный листок.

— Ну что тут? — буркнул он, не глядя на меня — Чего еще?.

Он хотя и взял бумагу, но долго крутил ее, сверяя с какими-то записями. Я молча ждал.

Наконец начсклада понимающе хмыкнул.

— А, наградной… Костенко… Мануфактура… Ну, пойдем.

Развернувшись, он повел меня в боковое помещение. Там на полках лежали рулоны ткани. Вахрушев постучал пальцем по ближайшему.

— Вот. Мануфактура. Серая, шинельная. Сейчас отмерим, все как положено. Другой для таких, как ты, нету.

Он уже разматывал грубое, колючее сукно, собираясь отрезать. Но я, очнувшись от изумления, остановил его руку. Внутри все кипело от негодования и вполне взрослой уверенности в своей правоте.

— Нет, товарищ начсклад! — мой голос прозвучал тверже, чем я ожидал. — Мне положен нормальный отрез! Не шинельное сукно! Сам товарищ Костенко мне говорил — трофеи взяли богатые: импортные ткани! Вот же, в бумаге сказано — наградить отрезом габардина за помощь Красной Армии! Мне гимназическую форму сшить, а не солдатскую шинель!

Вахрушев опешил от такой наглости. Его усы недовольно дернулись.

— Ишь ты, какой грамотный! Сказано — мануфактура, вот тебе мануфактура! Шинельная — тоже мануфактура! Чего тебе еще? Импортного захотелось? Много вас таких тут ходит!

— А я не «всякий»! Я заслужил! — я ткнул пальцем в бумагу. — Тут подпись коменданта! И Полевой подтвердит! Мне надо, понятно? Приличную! А из этого… из этого только мешки шить! Я в ревком пойду, жаловаться! Я Костенко знаю!

Похоже, этот тип не ожидал такого упорства от подростка. Я же твердо стоял на своем, глядя прямо в недовольные глаза завсклада. Мое упорство, подкрепленное ссылками на документы и высоких, уважаемых лиц, видимо, возымело действие. Вахрушев побагровел, сплюнул в угол, но спорить дальше не стал.

— Тьфу ты, напасть… Явился на мою голову… Ладно! — проворчал он. — Только из-за бумаги… Раз Костенко обещал… Ишь, габардину ему подавай!

Он раздраженно отпихнул рулон шинельного сукна и полез куда-то на верхнюю полку, с трудом взваливая на себя тяжелый рулон. Сразу же было видно: ткань тут была совсем иная — темно-синяя, гладкая, в «рубчик», с благородным матовым блеском. Вот что такое «габардин!» Настоящий, костюмный, заграничный.

— На, держи свой габардин! — пробурчал начсклада, отмеряя семь аршин. — Английский! Распишись вот тут. Все, валяй. Подавись им…

Вот контра!

Я быстро чиркнул какую-то закорючку в замусоленной тетради учета и, схватив драгоценный отрезок, бросился на со склада. Сердце пело! Я не просто получил ткань — я отстоял свое право, добился лучшего!

Домой я летел как на крыльях. Ворвался в хату, торжественно развернув перед матерью темно-синий отрезок.

— Мама! Вот! Смотри, какой! Не сукно! Габардин!

Мать ахнула, протянув руки к ткани. Ее пальцы осторожно коснулись гладкой поверхности.

— Лёня! Да это же… Габардин! Настоящий! Господи, какая красота! Гладкий, плотный… А рубчик-то, рубчик! И цвет какой благородный, с искрой! — ее глаза засияли. — Ох, сынок! Да из такого… тут же не просто форма — тут выйдет парадный костюм! И тебе на новые штаны и курточку пошьём, и Яше вон какая добротная курточка получится, не обтреплется! И Вере… Вере на юбку небось тоже выкроим! Всем обновы будут, да какие! Вот спасибо тебе, сынок! И товарищам этим… Не обманули! Заслужил ты, заслужил!

Она прижала ткань к себе, и на ее лице впервые за некоторое время появилась настоящая, светлая улыбка. Этот отрезок темно-синего габардина стал не просто наградой — он стал символом маленькой победы над разрухой, символом того, что даже в самые темные времена можно и нужно бороться за лучшее, и что достоинство — это не пустой звук.

Завтра, конечно, придется идти в гимназию в старой форме, но уже скоро у меня будет вполне приличный вид.

* * *

Вечер принёс в Каменское тишину, как бы пытаясь навсегда стереть эхо недавних боев и взрывов. Мать, воодушевленная приобретением драгоценного габардина, казалось, на время отвлеклась от тяжелых мыслей о муже и уже шуршала старыми выкройками, планируя будущие обновы. А я, выполняя ее наказ, готовился к завтрашнему возвращению в гимназию.

Я сел за стол у окна, вывалив на него тетради и учебники своего потрепанного, из телячьей шкуры ранца. Пыльные учебники — «Закон Божий» с заложенными страницами, потрепанная «Арифметика» Киселева, «Родная речь» с выцветшими картинками. Вещи из другой, довоенной жизни, казавшейся теперь бесконечно далекой. Рядом легли несколько чистых тетрадей в косую линейку, купленных еще до всех этих потрясений.

Машинально перелистывая страницы, я наткнулся на обложку одной из тетрадей. Аккуратным, старательным материнским почерком, с характерными для старой школы завитушками, было выведено:

Тетрадь по математике

Ученика 4-го класса Каменской единой трудовой школы

Брежнева Леонида

Брежнева Леонида.

Б Р Е Ж Н Е В А.

Я замер, взглянув на эти два слова. Они словно отделились от страницы, зависли в воздухе перед глазами, обретая какой-то новый, оглушительный смысл.

До сих пор я не удосужился узнать собственную фамилию. Лёнька и Лёнька — по фамилиям тут не общались. Так что случившееся стало для меня натуральным шоком.

Твою мать! Это не просто имя и фамилия двенадцатилетнего мальчишки из рабочего поселка. Это… это Имя. Имя, которое через время будет греметь во всем мире. Имя Генерального секретаря ЦК КПСС, Председателя Президиума Верховного Совета СССР, маршала и четырежды Героя Советского Союза…

Голова слегка закружилась. Я прислонился к спинке стула, пытаясь унять внезапно подступившую дрожь. Теперь я знал, кем однажды станет тот мальчик, в чьем теле я здесь появился. Я — это он. Леонид Брежнев. Будущий властелин шестой части суши.

— Верк, а Верк! — осипшим от волнения голосом позвал я сестру. — У тебя зеркальце есть?

— У мамы есть! — ответила та и почему-то обиделась.

— Притащи-ка его срочно!

И вот я изучаю свою физиономию. Еклмн — и вправду ОН. Обычный подросток, худощавый, довольно высокий для своего возраста, с крупным прямым носом и густыми, сросшимися тёмными бровями. Вот так-так!

Во рту пересохло. Я смотрел на свое отражение в темном стекле окна. И что, этот мальчик, который теперь — я, станет тем Брежневым? Из пыльного Каменского — на вершину власти?

Буря мыслей нахлынула на меня, кружа голову и вытесняя друг друга. Великое предназначение… Судьба… Раньше я бы посмеялся над такими словами. Но сейчас… Сейчас я ощущал на плечах почти физическую тяжесть. Это не просто знание будущего, это ответственность. Огромная, нечеловеческая ответственность. Ведь я знаю не только о взлете, но и о застое. О геронтократии, об Афганистане, о дефиците, о цинизме и двойной морали, которые разъедают Систему изнутри. Я знаю, что коммунизм, которому вот сейчас красноармейцы так фанатично присягают миллионами… в конечном итоге потерпит крах. Громкий, унизительный крах.

И что мне с этим делать?

Просто плыть по течению? Следовать предначертанному пути, подниматься по карьерной лестнице, что означает, что все это ведет в тупик? Стать тем самым Брежневым, который запомнится как символ застоя? Нет. Моя душа, душа инженера XXI века, знающая цену ошибок и просчетов, бунтовала против этого.

Но что тогда? Попробовать все изменить? Как? Кричать на каждом проводе, что коммунизм обречен? Меня пристрелят как провокатора еще до того, как я окончу гимназию. Или упекут в сумасшедшем доме. Попытаться свернуть с предначертанного пути? Стать не политиком, а тем же инженером, как и хотел отец? Но тогда… кто встанет во главе страны через полвека? Кто-то другой? Может, еще хуже? Кто-то, кто приведет страну к катастрофе еще быстрее?

Я снова посмотрел на свое имя в тетради. Брежнев Леонид.

Нет, бежать от судьбы бессмысленно. Наверное, мое предназначение — пройти этот путь. Но не слепо. Не так, как вынужден был действовать тот Брежнев. Мое знание — это не проклятие, это шанс, бесценная возможность использовать мою огромную власть, которая когда-нибудь появится в моих руках, иначе.

Не для того, чтобы спасти обреченный коммунизм — это невозможно, да и не нужно. А для того, чтобы спасти страну. Россия. Советский Союз, как не называй — это моя родина. Сделать её сильнее, эффективнее, гуманнее. Минимизировать ущерб от неизбежных идеологических ошибок. Подготовить страну к тем переменам, которые все равно придут, но сделать этот переход менее болезненным, чем тот, который я помнил из своей прошлой жизни.

Избежать самых страшных ошибок. Не допускать кровавых чисток, если это будет в моих возможностях. Не ввязываться в бессмысленные войны типа Афганистана. Попытаться предотвратить катастрофу, пока не стало слишком поздно, не доводя до тотального дефицита и зависимости от нефтяной иглы. Может быть, даже… со временем, очень осторожно… начать демонтаж самой системы, пока она не рухнула сама, погребая под обломками всю страну.

Это долгий путь. Очень долгий и опасный. Отец прав — политика здесь, в России, в это тяжелое время, дело опасное и кровавое. Нужно быть хитрым, осторожным, терпеливым. Учиться, собирать опыт, заводить нужные связи, подниматься по ступенькам власти, не вызывая подозрений. Играть по правилам этой системы, чтобы когда-нибудь получить возможность изменить эти правила.

Это будет сложно. Мне будет одиноко — ведь никому не расскажешь о том, что знаешь. Но другого пути я не видел. Если уж судьба забросила меня сюда, в это тело, в это время, с этим именем — значит, так надо.

Я аккуратно закрыл тетрадь. Ощущение головокружения прошло, осталась только тяжесть и какая-то холодная решимость. Завтра я пойду в гимназию. Начну учиться. Не только арифметике и физике, но и тому, как выживать и добиваться своего. Ведь я же хороший парень, правда? Во-от!

А хорошие парни должны побеждать.