На своей Земле

«Был конец августа, когда не пала еще на траву непрозрачная бисерная изморозь, но уже отовсюду, и вдоль и поперек, тянулись ощутимые лишь руками да лицом – когда попадут невзначай – паутинки, накрученные и наверченные по всему лесу толстопузыми травяными паучками. В лесу было прохладно и несолнечно, но не было в природе щедрой, осенней пышности. Увядание еще не пришло, но в чем-то, невидном и неслышном, сквозила уже грусть примирения с грядущим этим увяданием. Тропинка выходила на опушку. Ираида Васильевна задержала шаг и свернула правее, где сбегали с поросших сосною невысоких холмов серебристые оползни оленьего мха. Но внизу, в ольшанике, темнела канава, полная до краев зеленоватой кашицей ряски. Ираида Васильевна кротко вздохнула и вернулась на тропинку. За спиной безмятежно, по-весеннему, запела малиновка. Был конец августа, вечерело, и никто еще ни о чем не догадывался. Митька, сопя в розетку короткого фона, уверенно вел своего кибера по футбольному полю. С шестью минутами до финального свистка 2:1 – это еще не блеск. Так ведь и проиграть можно. Металластовый верзила по диагонали пересекал пронумерованные квадраты поля, подкрадываясь к релейному капкану ворот. «Тихо, не зарывайся…» – шептал Митька, хотя его «четверка», передвигавшаяся по стадиону в строгом соответствии со звуковыми командами, выполняла лишь его, Митькину, волю, и «не зарывайся» – это, скорее всего, относилось к самому себе. Митька прижался лбом к передней дверце игровой кабинки. Сквозь толстое стекло было видно, как внизу, под самыми ногами, плясали над мячом двое: своя, оранжевая «двойка» и голубая неповоротливая «шестерка». Все было правильно. Сейчас голубые будут в луже. Теперь можно было ждать отпасовку. Митька сунулся носом в микрофон: – Миленький, не зевай, смотри на Е-6, смотри на Е-6… смотри на Е-7… возьмешь мяч и пробьешь на Б-13… А на Б-13 – самая сила: Фаддей. Митька мог положить голову под мобиль, что Фаддей разгадал всю комбинацию и настраивает своего кибера именно на Митькин пас. Митька приподнял плечи и навис над игровым пультом. Сейчас… – Бери мяч! Бей на Б-13! Поздно, голубенькие! Надо уметь манипулировать! Влетели в квадрат вшестером, как жеребята, а мяч-то – у Фаддея. Митька локтем отодвинул фон, вжался в стекло. – Тама! Тама-а-а! – раздался из фоноклипса дикий рев несуществующих трибун. Значит, мяч коснулся сетки. Эти вопли были последним достижением пятых классов: как-то ночью на сетки ворот, кроме судейских датчиков, были подключены магнитофонные рамки. Очевидцы утверждали, что тренер по кибернетическим играм долго смеялся, но – ничего, не запретил. Митька откинулся назад и потянулся сидя. Три с половиной минуты можно просто так поболтаться по полю. Теперь уже ничего… Рев трибун разом оборвался. В фоноклипсе щелкнуло, и металлический голос киберсудьи произнес: – Мяч забит из положения «вне игры». Митька остолбенел. Медленно потянул с себя фоноклипс. Потом резко толкнул стеклянную дверь кабинки и вывалился прямо на поле. – Да не было же!.. – заорал он отчаянным голосом. Рядом с ним тяжело плюхнулся Фаддей. Он сжал кулаки и, распихивая попадающиеся на пути угловатые металластовые фигуры, пошел через все поле туда, где на противоположной галерее тихохонько сидели в своих кабинках «голубые». Он остановился и, расставив ноги, мрачно оглядел ряд белых носов, приплюснутых к стеклу: – А в чьей палатке хранился судья?.. «Голубые» помалкивали. – На мыло! – взревели «оранжевые». Митька оглянулся: у кого мяч? Над мячом враскорячку, точно краб, застыл Фаддеев «третий». Митька с трудом вытащил зажатый в ногах мяч и, сложив ладошки рупором, закричал: – А ну, давай на поле! Переигрываем второй тайм! «Голубые» посыпались из своих кабинок. Киберигра шла прахом. Митька уже пританцовывал – как бы это сподручнее ударить (не кибер ведь – можно и промазать), но вдруг над полем раздался звонкий голос: – Митя-а! К тебе мама пришла-а! Митька сожалительно глянул на мяч и, махая на бегу запасному – подай, мол, за меня, раз тебе такое счастье, – помчался к выходу, где терпеливо стояла Ираида Васильевна. – Что? Уже? – спросил он, переводя дух и поматывая головой. – Отдышись… Уже. – С нашей взлетной? Лагерной? – С вашей, сынуля. С вашей. – Я тебя провожу, а? – Спросись только. – Я знаю – можно. На взлетной было пусто – вечерний рейсовый мобиль еще не прибыл. По площадке лениво труси́л Квантик, приблудная дворня чистейших кровей. А у самой бетонной стенки, бросив на траву невероятно яркий плащ, лежала невероятно большая женщина с копной невероятно черных, отливающих синевой волос. – Тетя Симона! – крикнул мальчик и побежал к ней. Симона подняла руку и помахала ему и, глядя не на него, а над собой, на кончики своих пальцев, которые летали вверху от одного облака до другого, так же звонко крикнула в ответ: – Салюд, ребенок! Митька плюхнулся рядом с ней и вытянул ноги. – Ну и как? – спросила Симона, закидывая руки за голову. – А всё так же, – сердито отозвался Митька. – Второго судью за эту неделю. И все пятый «б». – Умелые руки. Ну а вы? – Мы – ничего. Мы не портим. Мы же знаем, сколько труда нужно затратить, чтобы создать один такой кибер, – важно проговорил мальчик и косо глянул на Симону, ожидая, что похвалят. – Фантазии у вас не хватает, вот что, – сказала Симона. – Явление тяжелое и в наши дни – редкое. Добрый вечер, Ираида Васильевна. Садитесь. Ираида Васильевна кивнула, но на траву не села, – было уже сыровато, или просто постеснялась. Митька, опустив голову, запихивал травинки в дырочки сандалий. – Ничего не не хватает, – сказал он хмуро. Симона засмеялась. – Просто мы не хотим. Симона засмеялась еще пуще: – Совсем как моя Маришка. – Митя, не трогай руками сандалики, – заметила Ираида Васильевна. Митька сердито глянул на мать и подтянул колени к подбородку. – Ну а вы? – спросил он с вызовом. – Ну а вы-то? Когда были в пятом? «Задира», – подумала Симона и тоже села, так что получилось – нос к носу. Митька смотрел на нее в упор своими чуть раскосыми, как у матери, сердитыми до какой-то зеленоватой черноты глазами. «Какие странные, совсем не славянские типы лица встречаются иногда у этих русских, – думала Симона, глядя на мальчика. – Этот неуловимый взлет каждой черты куда-то к вискам… Это от тех, что шли великой войной на эту страну около тысячи лет тому назад и маленькими смуглыми руками хватали за косы больших русских женщин… А этот мальчик взял от тех диких кочевников только самое лучшее, потому что если природа хранит и передает из поколения в поколение какие-то черты, то лишь потому, что они стоят этого». Митька дрогнул ноздрями, нетерпеливо засопел. Рассказать бы этому дикаренышу… – Честно говоря, – проговорила Симона, – я не помню толком, что было именно в пятом. Помню только наш город. Нант. Проходил? Летний полосатый город, весь в тентах и маркизах. – Симона снова улеглась на спину, полузакрыла глаза и стала смотреть на небо сквозь длинные прямые ресницы. – Вот сказала тебе: «Нант» – и сразу все небо стало полосатым – такие бледные желтые и чуть голубоватые полосы… Подкрадется кто-нибудь, дернет за шнурок – и все эти полосы начнут медленно-медленно падать на лицо… – Тетя Симона, – сказал мальчик, – вы не хотите улетать с Земли, да? Симона быстро посмотрела на него: – А ты знаешь, что такое – улететь? – Это значит – подняться в воздух. – И нет. Это значит – сказать: «Ну, поехали» – и больше не быть на Земле. А ты знаешь, что такое – Земля? Мальчик посмотрел на нее. Симона раскинула руки и набрала полные горсти травы; трава, смятая сильными ладонями, терпко и непонятно запахла. – Знаю, – сказал Митька и еще раз посмотрел на нее – до чего же огромная, как две мамы сразу. – Земля – это очень-очень большое, но все-таки «Арамис» – это не Земля. Симона усмехнулась. – Знает. – Она поднесла ладони к глазам – трава оставила резкие белые и красные полосы. – Ну а самое главное: что такое – хотеть? Митька смотрел круглыми глазами и молчал. Ираида Васильевна испытывала какое-то мучительное ощущение, будто эта женщина делала с ее сыном что-то, не принятое у людей, словно она поставила его голышом на свою огромную ладонь и не то сама рассматривает, не то показывает его самому себе в зеркало. – Ну ладно, – сказала Симона примирительно, угадывая мысли Ираиды Васильевны. – Не знаешь – потом узнаешь. А улетать с Земли мне действительно не хочется: уж больно она громадная, не везде порядок. Вот приложить бы руки… – Как это – не везде порядок? – подскочил Митька. – Значит, мы еще сможем… – Симона, – сказала Ираида Васильевна умоляюще, – я прошу вас, Симона, все-таки у них в школе даются определенные установки… «О господи, – подумала Симона, – да неужели же она не понимает, что одной такой фразой – об определенных установках – она заронит в этого умного детеныша больше сомнений, чем я со всеми своими откровениями?» – Сможете, сможете, – поспешила она заверить мальчика. – На ваш век приключений хватит. Вон, на острове Врангеля кто-то систематически ворует пингвиньи яйца, а ведь туда эвакуировали самую крупную колонию аделей. На Мадагаскаре кислотные дожди выпали – значит на экваторе кто-то из сталелитейщиков хулиганит. Да мало ли что… Так что кончай биофак – и в экопатрульную службу. Митька как-то поскучнел, и Симона его поняла: в пятом классе окончание вуза – это где-то в следующем столетье. – Да-а, – протянул он, – вам-то хорошо, а тут пока выучишься, все будет нормально, как в ботаническом саду. – Марс останется… Ганимед. – А туда можно? Добровольцем? Симона почувствовала, что пора над ним сжалиться, да и над Ираидой Васильевной тоже: – Вот не могу тебе пообещать определенно. Но ты не горюй, мы ведь еще до звезд не добрались. Пока только свою Солнечную приводим в порядок. А представляешь себе, сколько дел прибавится, когда свяжемся с другими планетами? Ведь там еще столько революций впереди. Прилетишь к каким-нибудь таукитянам или альфаэриданцам – а у них рабовладение. Или первобытное общество. Глаза у Митьки разгорелись еще пуще: – Это уже не экопатруль, – сказал он, почесывая ладошки, – это уже Спартак или Че Гевара, язык только выучить… Симона развела руками: – Увы, вышеозначенные товарищи были, так сказать, аборигенами Земли. – Жалко, – вырвалось у Митьки. – Жалко, – согласилась Симона. – Такое удовольствие – подраться, когда это официально разрешается. Ираида Васильевна закашляла. – Мама, – сказал Митька, – ты не волнуйся, я же понимаю, что тетя Симона все шутит. А Симона вовсе не шутила. Просто с тех самых пор, как завернутые в шкуры дикареныши перестали заниматься только тем, что сторожили огонь и играли в обглоданные косточки, с тех самых пор, как первые человечки потопали к первому учителю, прижимая к животу глиняные таблички, – люди берегли своих детей от излишних раздумий и дружно говорили им, что все на свете хорошо, справедливо и пятью пять – двадцать пять. – Ну и последний вопрос: сколько будет пятью пять? – Это как посмотреть, – сказал Митька, потому что этой тете нельзя было отвечать, как в школе. – Если в десятичной системе и на Земле, то – двадцать пять. Симона опять рассмеялась: – А в другой Галактике? На Сенсерионе, скажем? – Это надо подумать, – солидно сказал Митька. – Ну вот, – Симона сделала руками – «ну вот», – ему «надо подумать» – а вы всё чего-то боитесь. И вообще мобиль летит. Она легко поднялась. – Ну, сынуля… – сказала Ираида Васильевна и, опустив руки, вся как-то наклонилась и подалась вперед. Митька простодушно повис у нее на шее, чмокнул где-то возле уха. Потом смутился и боком-боком пошел к Симоне. «Неужели же и я с моей Маришкой – такая клуша, если смотреть со стороны?» – подумала Симона. – Ну, человеческий детеныш, следи тут без нас за Землей, чтоб порядок был. А до звезд мы с тобой еще доберемся. Митька еще раз скосился на мать и с неожиданной степенностью изрек: – Звезды – звездами, а сперва надо в Солнечной освоиться. Фаддей говорит, на Ганимеде пещеру открыли, там волосатики живут, инертными газами дышат. – Что за глупость, – устало проговорила Ираида Васильевна, – инертные газы не могут участвовать в процессе обмена веществ. А что касается Ганимеда, то на его поверхность еще никто не спускался, только кибы-разведчики. Берут пробы грунта, льда и все такое. Вот когда высадятся люди, тогда и начнется исследование пещер, глубокое бурение и детальное картографирование. Так что твой Фаддей большой выдумщик. Симоне стало обидно за Митьку, Фаддея, Ганимед и инертные газы в придачу. Она протянула мальчику широкую ладонь, всю в белых и розовых полосочках – отлежала на траве: – Ты не горюй, тем более что с этими инертными газами и в самом деле что-то нечисто. Сейчас над этим бьются специалисты из «Независимой компании», а там ведь сплошь сливки научного мира. С пенками. Так что не исключено, что и докопаются, откуда на Ганимеде соединения инертных газов, которых и в природе-то не должно существовать. Ну, салют! Митька благодарно взглянул на нее и тоже протянул смуглую, всю в царапинах, руку. Сунул жесткую ладошку лодочкой – и тут же потянул обратно. – Счастливого пути, теть Симона, – нерешительно проговорил он, видя, что Симона стоит над ним в какой-то совсем неподходящей для нее задумчивости. – И спокойной работы… – добавил он, чувствуя, что говорит уже что-то совсем несуразное. Симона фыркнула, тряхнула головой и легонько щелкнула мальчика по носу: – Заврался, братец. Спокойной… Приключение-ев! Прроисшестви-ев! Стррашных притом. Космические пираты, абордаж, таран, гравитационные торпеды к бою! – Всё сразу? – невинно спросил Митька. – Только так. – Симона оглянулась на Ираиду Васильевну, шедшую к мобилю, и неожиданно вдруг сказала: – И почаще вызывай маму… Длинный фон у нас освобождается после девяти. – И побежала догонять Ираиду Васильевну. Мальчик отступил на несколько шагов, стащил с головы синюю испанскую шапочку и стал ею махать. Мобиль задрал вверх свой острый прозрачный нос и полез в небо.