Дела домашние

Пол под ногами слегка дрогнул – это значило, что буксирная ракета отошла от «Арамиса». Симона поколдовала еще немного у пульта – Паола знала, что это убираются трапы, соединявшие ракету со станцией. Симона включила экран обозрения, и все принялись искать крохотную удаляющуюся звездочку. Паола покрутила головой, но не нашла. Ракета была небольшой, шла почти без груза, – увозила всего четырех человек и кое-какие их вещи, – и поэтому, пока включили экран, она была уже далеко. Ираида Васильевна и Ада смотрели внимательно, – наверное, они-то ее видели. Паола повернулась, пошла к двери и услышала, что Симона тоже поднимается. Если Симона вставала или садилась, то это было слышно в каждом уголке станции. – Ну вот, – сказала Ираида Васильевна (она очень любила это «ну вот» и даже Симону приучила), – теперь, девочки, до следующего отпуска. И кому только он нужен, этот отпуск? Симоне все равно – Агеев вернется не раньше чем через два года, если вообще… Ада видится со своим Сайкиным чуть ли не каждые три недели, и тогда они находят самый неподходящий уголок станции и целуются там, как дураки. А для Паолы эти отпуска… Навстречу из коридора выполз «гном» с коричневыми плитками аккумуляторов. Паола подставила ему ногу. «Гном» подпрыгнул и шарахнулся в сторону. «У, тварь окаянная», – с ненавистью подумала Паола. – Ну вот, – сказала за спиной Ираида Васильевна, – а теперь будем чай пить. – Сколько по-здешнему? – спросила Паола. – Двадцать сорок две, – ответила Симона, и Паола перевела часы: «Атос», «Портос», «Арамис» и «Первая Козырева» отсчитывали время по Москве. – А теперь попрошу минуточку внимания. Мои пироги! – Ваши пироги? – поразилась Ираида Васильевна. – Я допускаю, что вы можете собственноручно смонтировать универсального робота, но испечь пирожок… – Знают ведь, – засмеялась Симона, – как облупленную знают. Ну признаюсь. Не я. Мама. Сунула на космодроме. Мама – это была не совсем мама. Это была мать Николая Агеева. Все невольно перестали жевать. – Ешьте, медам-месье, ешьте, – сказала Симона. – Связь была. И каждому показалось, что именно это и было самым главным за последние несколько дней. Вот это далеко не достоверное известие, что агеевцы живы. – Связь была великолепна. Приняли целых полслова: «…получ…» По всей вероятности, «благополучно». – Строго определяя, это не связь, а хамство, – сказала Ада. Ираида Васильевна улыбнулась и кивнула: ну конечно же, «благополучно». Другого и быть не может. Для таких людей, как Симона и Николай Агеев, все всегда кончается благополучно. Потому что они умеют верить в это неизменное «благополучно». И хотя сидящие за столом перебирают сейчас десятки слов, которые могли быть на месте коротенького всплеска, чудом принятого Землей, – все равно для Симоны из всех этих слов существует только одно. «Если бы так было с ними… – думала Паола, подпершись кулачком. – Если бы два года не было связи с „Бригантиной“… Она не любит своего Агеева. Она просто относится к нему, как жена должна относиться к мужу. Странно, для всего люди напридумывали разных слов, даже больше, чем нужно, а вот для самого главного нашли одно-единственное; называют этим словом все, что под руку попадет, – даже обидно… А может, пришлось бы придумывать для этого самого главного столько слов, сколько людей на свете, – нет, в два раза меньше: для каждых двух… А то ведь, наверное, всем кажется, что только у тебя – настоящее, а все остальные – это так, привычка, или делать нечего, или, как говорит Симона, „сеном пахло“… чушь всё. Всё чушь и всё – неправда. А правда начнется тогда, когда дрогнет пол под ногами и замурлыкают огромные супранасосы, и бесшумно, незаметно даже – снизу или сверху, появится синтериклоновая перегородка, и снова все качнется, и еще, и еще, и когда остановится – это будет значить, что „Бригантина“ приняла трап». – Чай стынет, – сказала Симона, – можно приниматься за пироги. – С чем бы это? – полюбопытствовала Ираида Васильевна. – Великорусские. Посконные. Сермяжные. Что, я не так сказала? – Симона умудрялась выискивать где-то совершенно невероятные слова. – Вот, убедитесь. С грибами и с визигой. – Да, – задумчиво сказала Ада, – эпоха контрабанды на таможенной станции. И много их там у тебя? – Хватит, – сказала Симона и ткнула кнопку вызова дежурного робота. – Надо припрятать на черный день – имею в виду гостей. Дверь приподнялась, вкатился «гном». Он бесшумно скользнул к Симоне и остановился, подняв свой вогнутый, словно хлебная корзиночка, багажник. Симона принялась перегружать туда свои пакеты. – Снесешь в холодильник, киса, – приговаривала она вполголоса, – да чтобы через неделю можно было достать, не раскапывая лопатой. А то всегда завалишь… Паолу немного раздражала манера Симоны говорить с роботами. Ну зачем это, если они все равно ничего не слышат? Видно, и Симона думала о том же: – Эх ты, черепаха навыворот. И когда я вас переведу на диктофоны? – Она нагнулась и стала набирать шифр приказа. – Говоришь с ним, как с человеком, а он – ни уха ни рыла. Кстати, какой у нас номер очереди на универсальный? Паола вскочила: – Я сама. Схватила пакеты в охапку, побежала на кухню. Универсальный… Когда-нибудь его доставят на станцию, и тогда «благодарю вас, мисс, но услуги стюардессы на станции больше не нужны». Паола вернулась к столу, села, пригорюнившись, – одной рукой подперла подбородок, другой поглаживала скатерть. – Ну что, Паша, взгрустнулось? – Ираида Васильевна наклонила голову, одним глазом глянула Паоле в лицо. «Словно большая добрая кура», – подумала Паола. – Или, может, обленилась за отпуск? Работа в тягость? – Да разве я работаю? Смеетесь! – Паола судорожно сдернула руки со скатерти, под столом стиснула кулачки. – Разве так должна работать стюардесса? Вот на пассажирских ракетах, если что случается – стюардесса разве с командой? А? Она с пассажирами. До самого конца. – (Ада улыбнулась, еще ни на одной пассажирской ракете до «самого конца» не доходило.) – Я, конечно, мало что могу, но ведь главное, чтобы люди чувствовали – о них заботятся, с ними рядом живой человек, а не такой вот паразит. – Паола кивнула на «гнома», все еще покачивавшегося за креслом Симоны. Симона взорвалась: – Прелестно! Господа, бумагу мне с золотым обрезом и лебединое перо. Мы пишем рекомендацию мисс Паоле Пинкстоун на предмет ее перехода на рейсовую космотрассу. И чтоб там без паразитов. Мисс не выносит представителей металлической расы. «Ну зачем она так? – подумала Ираида Васильевна. – Она же знает, что на пассажирские ракеты берут только самых хорошеньких… Даже у нас. Уж такая традиция. А на „Бригантине“ за стюардессу этот Мортусян. Так что никуда Паша не уйдет. Что же обижать девочку?» – Трогательно, – сказала Ада, – а мы, выходит, не люди? Нам не нужно человеческой заботы? Паола вспыхнула. – Ох, глупости вы все говорите. – Ираида Васильевна подошла к Паоле, тяжело опустила руки ей на плечи. – Счастливая ты, Паша. Паола вскинула на нее глаза, но Ираида Васильевна молчала, да говорить и не надо было – все и так поняли, что, собственно говоря, осталось досказать: «Счастливая ты – тебе есть кого ждать». Все это поняли, и наступила не просто тишина, а тишина неловкая, нехорошая, которую нужно поскорее оборвать, но никто этого не делал, потому что в таких случаях что ни скажешь – все окажется не к месту, и всем на первых порах станет еще более неловко. И только потом, спустя несколько минут, все сделают вид, что забыли. – А знаешь, откуда твое счастье? – Ираида Васильевна стряхнула с себя эту проклятую тишину, но не захотела, вовсе не захотела, чтобы все забывали, и улыбнулась грустно, и сложила руки лодочкой, и поднесла их к уху, словно в них было что-то спрятано, малюсенькое такое. – Вот когда мы были маленькими, играли в «белый камень»:  Белый камень у меня, у меня,Говорите на меня, на меня…  – А что, Маришка у тебя играет в белый камушек? – обернулась она к Симоне. – Да вроде бы нет.  …Кто смеется – у того, у того,Говорите на того, на того…  – И какие льготы предоставляло наличие белого камня? – осведомилась Ада. – Уже не помню… Кажется – счастье какое-то. – Да… – задумчиво сказала Паола. – До счастья я немножко не дотянула. Пинкстоун – это не белый камень. Розовенький. – Все равно, – сказала Ираида Васильевна, – все едино – счастье, – и улыбнулась такой щедрой, славной улыбкой, будто сама раздавала счастье и протягивала его Паоле: на, глупенькая, держи, всё тебе – большое, тяжелое; а та боялась, не брала, приходилось уговаривать… – Вызов, – сказала Симона и резко поднялась. Все пошли в центральную рубку. Паола собрала со стола, понесла сама, здесь, с половинной силой тяжести, все казалось совсем невесомым. Шла мурлыкая, песенка прилипла, потому что была такой глупенькой, доверчивой:  Кто смеется, у того, у того…  Симона вышла из центральной, остановилась перед Паолой. Блаженная рожица, что с нее возьмешь? – Дура ты, Пашка, вот что, – сказала она негромко. Паола остановилась и уж совсем донельзя глупо спросила: – Почему? – Долго объяснять. Просто запомни: со всеми своими распрекрасными чувствами, со всей своей развысокой душой один человек может быть совсем не нужен другому. Вот так. «Зачем они все знают, зачем они все так хорошо знают…» – с отчаяньем думала Паола. Тут взвыли генераторы защитного поля, но сигнала тревоги не было; вероятно, подходило небольшое облачко метеоритной пыли. – Не осенний ли мелкий дождичек… – сказала Симона и побежала в центральную. Паола повела плечами, словно действительно стало по-осеннему зябко, и пошла по коридору, как всегда, по самой середине, где под белой шершавой дорожкой – узенький желобок. Приоткрыла дверь своей каюты – потолок тотчас же стал затягиваться молочным искристым мерцанием. Не думая, протянула руку вправо, почти совсем приглушила люминатор. Оглянулась. Напротив, поблескивая металлопластом, – дверь одной из кают, что для «них». Гулкое ворчанье под ногами усиливалось. Паола перешагнула через порог, неожиданно подпрыгнула; видно, Симона сняла энергию с генераторов гравиполя, и тяжесть, и без того составлявшая что-то около шести десятых земной, уменьшилась еще наполовину. Паола забралась на подвесную койку, поджала ноги. Она знала, что ничего страшного нет, что Симона напевает себе за пультом и ничего не боится, и Ада ничего не боится, и Ираида Васильевна боится только потому, что она всегда за всех боится, – но внизу, в машинно-кибернетической, рычало и потряхивало, и ноги невольно подбирались куда-нибудь подальше от этого низа. Паола подняла руку к книжной полке, не глядя вытянула из зажима алый томик Тагора. И книга раскрылась сама на сотни раз читанном и перечитанном месте: «О мама, юный принц мимо нашего дома проскачет – как же могу я быть в это утро прилежной? Покажи, как мне волосы заплести, подскажи мне, какие одежды надеть. Отчего на меня смотришь так удивленно ты, мама? Да, я знаю, не блеснет его быстрый взгляд на моем окне; я знаю, во мгновенье ока он умчится из глаз моих; только флейты гаснущий напев долетит ко мне, всхлипнув, издалека. Но юный принц мимо нашего дома проскачет, и свой лучший наряд я надену на это мгновенье…» Страха уже не было, а было повторяющееся каждый раз ожидание какого-то чуда, вызванного, как заклинанием, древней песней о несбыточной – да никогда и не бывшей на Земле – любви. «О мама, юный принц мимо нашего дома промчался, и утренним солнцем сверкала его колесница. Я откинула с лица своего покрывало, я сорвала с себя рубиновое ожерелье и бросила на пути его. Отчего на меня смотришь так удивленно ты, мама? Да, я знаю, он не поднял с земли ожерелья; я знаю, в красную пыль превратили его колеса, красным пятном на дороге оставив; и никто не заметил дара моего и кому он был предназначен…» А станция все летела и летела вокруг Земли, и вместе с Землей, и вместе со всей Солнечной, и вместе со всей Галактикой, и вместе с тем, что есть все это – все галактики вместе, и то, что между ними, и то, что за ними; и только, затихая, мурлыкали сигматеры первой зоны защитного поля, и только чуть посапывал регенератор воздуха, и только жемчужным, звездным блеском мерцал люминатор, и никаких чудес не могло быть на этом белом свете… «Но юный принц мимо нашего дома промчался, и драгоценный камень с груди своей я бросила ему под ноги».