Алое сияние

Было прохладно и безветренно, и желтые кленовые листья, занесенные из соседнего леса, редкими созвездиями лежали на темно-синей посадочной площадке. Симона посмотрела на Митьку, который сидел у ее ног, обхватив побитые коленки, и вдруг поймала себя на мысли, что сама почему-то не села рядом и стоит сейчас и вроде бы стесняется, как в тот раз – Ираида Васильевна. Ни плаща, ни сумки не было, и она опустилась прямо на траву, по-осеннему клочковатую и пожухлую. Остаток вчерашнего дня они провели вместе. Вчера Митька плакал. Дело было в лесу, и Симона отвернулась от него и присела на пенек. Сидела она долго, вертя в руках скрипучую коробочку переносного фона. Наконец услышала за собой шорох – Митька уходил. – Митя, – тихо и почти жалобно попросила она, – закинь мне антенну на дерево: надо с Холяевым связаться. Этот странный, необычно мягкий голос остановил Митьку. Он вернулся, не глядя взял тонкую синтериклоновую нить и полез на дерево. Это действительно было необходимо, потому что установить связь с космической станцией по переносному фону было делом далеко не элементарным. «Первая Козырева» упорно не ловилась. Митька стоял, бездумно глядя на коричневую плюшку микродинамика, из которой доносился разноязыкий щебет. – А ведь это – про них, – неожиданно сказала Симона и вполголоса стала переводить. Все заокеанские станции взахлеб передавали подробности о подземных заводах (уже успели пронюхать!) покойного (уже успели убрать!) Себастьяна Неро. Это для них «Бригантина» переправляла на Землю контрабанду, это на них получали синтетический белок, используя в качестве катализаторов неизвестные доселе соединения инертных газов, которые каким-то чудом выдыхали обитатели не исследованных еще пещер на Ганимеде… – Гады! – отчетливо проговорил Митька. Это были первые слова, которые услышала от него Симона за сегодняшнее утро. – Все нормальные люди столько мечтали, чтобы нашелся хоть кто-то живой на других планетах, хоть козявка… Симона молчала – пусть выговорится, это хоть как-то отвлечет его. Снова закрутила верньер настройки. И снова – они. Их правительство разыгрывало шикарное неведенье. Себастьян Неро – бизнесмен, конгрессмен, политикан, интриган, выдающийся ученый – оказался выгодным козлом отпущения. Космолетчики по сравнению с ним выглядели всего лишь мелкими козлятами. И все-таки фоны захлебывались, требуя для космических пиратов достойного конца: восстановить древний закон о смертных казнях, вот уже сто лет как преданный забвению на всей Земле, и выбросить их в Пространство. Без суда и следствия, как работорговцев, захваченных на месте преступления. Все эти сообщения Симона прослушала спокойно – в голове не укладывалось, что сейчас возможно так – «без суда и следствия». Промелькнуло коротенькое сообщение о том, что Комитет космоса еще до предварительного разбора дела стюардессы Паолы Пинкстоун лишает ее права работать когда-либо в системе Комитета. И это было не страшно, – разумеется, частные компании наперебой начнут приглашать Паолу работать стюардессой на каком-нибудь межконтинентальном мобиле. Реклама! Этого Симона переводить не стала – ведь она коротко, но довольно точно передала Митьке все, что произошло на станции, и ему была известна роль Паолы в том, что все вышло именно так. Да Митька ее и не слушал. Сил не было. Он просто чуть покачивался, сидя на корточках над плоской коробочкой фона, одуревший от горя, непривычности собственных слез и бесконечной маеты холодного вечернего леса. Он вздрогнул, когда Симона схватила вдруг фон и поднесла к губам. – Илья, – закричала она, – Илья, «Первая Козырева», Илья! А, черт… – И она заговорила, быстро называя какие-то цифры и буквы, – наверное, позывные. Фон замолчал, и вдруг сказал немного удивленным мужским голосом: – Ага, нашлась. – Ну что там, Илья? – спросила Симона и осторожно покосилась на Митьку – не сказал бы Холяев чего лишнего, мальчишке на сегодня и так хватило. – Да ты что, передач не слышала? – сердито спросил голос из коробки. – Нет, – коротко сказала Симона, потому что честно не могла бы сейчас повторить, о чем кричали дикторы за несколько минут до этого. – Так вот, они не приземлились. – Холяев засопел. – Стартовали сразу за твоим грузовиком, и уже несколько часов петляют по самым невероятным орбитам. Я имею в виду ракету, взявшую на борт троицу с «Бригантины»! – почти закричал он. – А экипаж этого «муравья»?.. – тихо спросила Симона. – Аргентинцы. До сих пор ни в чем… Фон опять захлебнулся помехами, издалека донеслось что-то похожее на «слушай…». Симона глянула на Митьку – как там он, можно ли еще слушать? И совсем рядом с собой увидела недоуменные, расширенные вечерней темнотой глаза мальчика. – О чем они? – с тихим отчаяньем проговорил Митька. – О чем они все?.. * * *Спал палаточный городок Митькиного школьного лагеря. Спал и Митька в самой крайней, Симониной палатке, с головой завернувшийся в летную куртку, подбитую мехом росомахи. Под головой у Симоны попискивал вечный ее переносный фон. Ракета с экипажем «Бригантины» все еще кружилась над Землей, и горластые представители мировой общественности хорошо поставленными голосами взывали к пресловутой демократии, требуя удовлетворить «волю народов всего мира»: не допустить на Землю космических пиратов, поправших, опозоривших, предавших, опустившихся, докатившихся и т. д. и т. п. Короче говоря – слишком много знавших. Старинный прием. Раньше это проходило как «убит при попытке к бегству». Но вот уже сто лет, как никого не убивали. Официально, во всяком случае. Автомобильная катастрофа, так кстати происшедшая вчера с мистером Себастьяном Неро, не вызвала ни соболезнований, ни подозрений. После первого сообщения об этом инциденте старались просто не упоминать. Симона выключила фон. И не верилось, и было противно. Митька прав, о чем они все, если погиб такой человек, как его мама? А они – о чем угодно, только не об этом. У нас – не так. О гибели Ираиды Васильевны – случайной и совсем не героической – сообщили все фоностанции Советского Союза. Говорили очень хорошо – без ненужных славословий, тепло, по-человечески. И все-таки Митьке не нужно было всего этого слушать. Потому и пришлось увести его в лес и ждать, пока всё хоть немного уляжется, приутихнет. Да вот – не утихало. Симона вынула из-под головы руку – светящийся пятачок часов повис в темноте. Полночь. День, жуткий и нелепый, как пятый акт средневековой трагедии, миновал. Удивительно много влезло в этот проклятый день. И каждый раз, когда что-нибудь еще происходило, казалось: ну, это уж всё. На сегодня хватит. И снова захлебывался фон, сообщая о чем-нибудь страшном. Вот и сейчас, всего за несколько минут до полуночи, было передано сообщение о взрыве на подземном заводе. Правительственная комиссия, видите ли, отправилась выяснить, что там делали с «волосатиками». Кого за дураков считают? Совершенно очевидно, что, коль скоро командир «Бригантины» имел инструкцию взорвать корабль при опасности разоблачения, то уж завод – самое пекло, туда и людей-то не допускали, во избежание сентиментальных сцен, а все делалось киберами – не мог гостеприимно принимать любого ревизора. Надо думать, что «правительственная комиссия» – мелкая сошка из полупрогрессивных, безжалостно посланная на убой. Глухо ахнула цепь чудовищных взрывов – и никаких следов, и только мучительно стыдно за все человечество, хотя никогда не бывало так, чтобы виноваты были все. И, кроме всех этих мыслей о всеземной вине, поднималась нестерпимая жалость, даже не человеческая, а сугубо материнская, женская, которая возникает при мысли о гибели кого-то маленького и беззащитного. И никакой жалости не было при воспоминании о тех, кто был повинен во всем этом. Так им и надо. Пятый акт, повинуясь классическому единству времени, места и действия, не упустил никого: мистер Неро, главный дежурный злодей, брыкнулся со сцены под одобрение публики; второстепенные злодеи – исполнители – фактически обречены. В Пространство их, разумеется, не выкинут, но и в живых вряд ли оставят. Маленькая субретка, вольная или невольная их пособница, наказана пожизненным одиночеством. Справедливость торжествует. Занавес. Над всем этим можно слегка поиронизировать. Пока не застонет по-взрослому во сне Митька, черным зверенышем свернувшийся под лохматой летной курткой. Мы создали космические станции. Мы летаем на Венеру, Марс, и вообще к черту на рога и даже дальше. Как Николай. Да что́ там говорить… Но что можно сделать для этого мальчика? Взять на руки, и качать, и греть своим теплом. И всё. Симона шумно вздохнула, тяжело, как тюлениха, перевернулась на другой бок. Проснулась она от шороха занудного осеннего дождя. Митька смотрел из-под куртки раскосыми мамиными глазами. – А вы ведь голодная, теть Симона, – сказал мальчик, и Симона поняла, что за эту ночь все самое больное он запрятал так глубоко, что чужими руками уже не дотронешься. – Ничего, – ответила она, – до завтрака дотерпим. Верх наспех натянутой палатки захлопал – поднимался ветер. Тучи провисли над самой землей, лопнули и стали расползаться кто куда. В трещинах заалел рассвет. Митька вылез из палатки и подставил голые плечи последним каплям дождя. Когда он вернулся, Симона сидела, положив подбородок на колени. – Ракета приземлилась, – сказала она. – А экипажа «Бригантины» на ней нет. Выбросили. Митька бездумно пожал плечами – так им и надо. Симона тоже не сомневалась, что это по заслугам, в конце концов сами знали, на что шли. Не давало покоя другое, и Симона уже крутила фон, выжимая из него все возможное и невозможное. – Диспетчер… – И снова цифры и буквы, скороговоркой, так что не разобрать. – Диспетчер… Шарль? Дай мне «Арамис». Я должна… Что? Я – это я. Ага. Мм. Давай «Арамис», тебе говорят! «Арамис» посвистел, погукал и вдруг ответил мужским голосом. Это было так непривычно, что Симона даже головой помотала. – Аду, – сказала она, – Аду Шлезингер. Передача вдруг стала на редкость чистой, было даже слышно, как Ада, стуча каблуками, подходит к фону. – Что с Пашкой? – закричала Симона, не дожидаясь, пока Ада отзовется первой. – Улетела, – немного помолчав, спокойно проговорила Ада. – Как?.. – Подвернулся попутный «муравей», и улетела. Она ведь у нас больше не работает. – Ты с ума сошла! Неужели нельзя было ее задержать до моего возвращения… – Буду я такую удерживать! – красивым, чуть грассирующим голосом звонко сказала Ада. Симона выключила фон. – Дура, – негромко проговорила она, – дура, смазливая кукла… Ты не знаешь, Митька, когда над вами пройдет трансокеанский? – В пять пятьдесят, кажется. – Сбегай к щиту обслуживания, закажи спуск. * * *И вот Митька сидел на краю взлетной, завернувшись в Симонину куртку и выставив коленки. – А это обязательно – улетать сегодня? – неожиданно спросил он. Симона на какой-то миг помедлила – что ответить; но Митькин взгляд был короток, короче протянутой руки, и под этим взглядом Симона снова подумала: как же легко с этим мальчишкой – только говори правду, одну только правду, чтобы потом и в воспоминании нельзя было бы отыскать ни одной крупинки лжи, и она ответила: – Нет, необязательно. Потому что, скорее всего, уже поздно. И вдруг почувствовала, что своим отлетом она отнимала у него последнюю крупинку реального существования его мамы. И Митька это понял. – Теть Симона, – сказал он, и голос его непрошено задрожал, – но ведь могло же, могло быть все как-то по-другому? – Да, – ответила Симона, – могло. Это был случайный удар. Нелепо так. Кажется, об угол регенератора. – А разве мама была не у пульта? – Нет, – сказала Симона, – она и Ада только успели вбежать. Глупый, ох какой глупый. Героическая смерть у пульта станции. А может, не стоит – что об угол регенератора и прочий натурализм? Мальчишка все-таки, ему нужно сказать: «При исполнении служебных обязанностей, на своем посту…» Митька вовсе лег на живот, ткнулся носом в траву и тихим, отчаянным голосом проговорил: – Ну как же это, тетя Симона, что мамы нет? Что совсем-совсем ее нет? Ну что-то должно остаться? Симона неслышно подвинулась ближе, но не стала ни трогать, ни гладить; она и сама толком не знала – что осталось, такое ведь только чувствуешь. Мобиль запаздывал, и солнце вставало из-за края посадочной площадки, как из синего моря; огненный диск его был не по-утреннему багров и неослепителен, полосы рваных туч, нависая над ним, придавливали его к земле, и, не зная времени, трудно было бы сказать, что это – восход или закат. – «…и на том месте, где оно закатилось, – тихо прочитала Симона, – так же спокойно, как спокойно взошло на небо, алое сиянье стоит еще недолгое время над потемневшей землей…» – Спокойно? – Митька взвился на месте, лицо его совсем почернело. Симона прикрыла глаза, представила себе сейчас Паолу… Или то, что осталось от Паолы. Нет, рано еще об этом говорить Митьке. Он по-звериному сверкнет глазами и снова скажет: «Так ей и надо». – Когда человек умирает, выполнив свой долг, он всегда умирает спокойно, – сказала Симона, и по передернувшемуся лицу мальчика поняла, что вот в первый раз сказала не то, что надо. Это не было неправдой, но не такой разговор был сейчас, чтобы кончать его хрестоматийной истиной. А тут, как на грех, из-за леса вынырнул мобиль. Симона тяжело поднялась. – Симона… – сказал Митька и запнулся, потому что вдруг обнаружил, что не знает ее отчества. Но он упрямо мотнул головой и продолжал: – Возьмите меня с собой. На станцию. Я буду вместо этой… Пинкстоун. Были же юнги на кораблях. Вот и я… пока не пришлют замену – я буду как юнга. А? Теть Симона, вы возьмите меня, я все равно сейчас тут в школе торчать не буду, я все равно убегу, мне нужно что-нибудь делать, понимаете? Я найду себе дело, но только лучше, если вы меня по-хорошему возьмете. Симона и так понимала, что он прав, и стиснула зубы, и сказала: – Учись, несмышленыш, это для тебя сейчас наиглавнейшее дело. А вместо… Вместо выбывшего члена экипажа мы кибера приспособим. Или ты всерьез хочешь – чашечки с кофе подавать? Митька поковырял носком сандалии землю, сказал уже совсем тихо: – Это вы всё только говорите. А сами вы на моем месте – вот вы, что́ бы вы делали? «Ну, это уже легко, – подумала Симона. – Как это легко – говорить с человеком». – Я бы собрала ребят, выкрала ракету и перехватила этого «муравья» с арестованными космолетчиками. Пусть они – убийцы и работорговцы, и все-таки их надо было судить. Я отбила бы их и доставила в наше отделение Комитета космоса. Вот так. У Митьки загорелись глаза. – Так, теть Симона… – Поздно, – сказала Симона. – Они же передали, что приговор приведен в исполнение. Вчера нужно было думать. Мобиль, тихонько ворча, подполз к ним и остановился в полутора метрах. Казалось, еще немного, и он подтолкнет их своим носом – пора, мол. Симона протянула руку: – Салюд, человек. Митька ничего не сказал, только пожал протянутую ладонь так, что даже Симоне стало больно. Мобиль качнулся, когда Симона, пригнувшись, влезла внутрь, и резко взмыл вверх. И пока сквозь прозрачную стенку корабля были видны фигуры сидевших там людей, Митька отчетливо видел Симону – она была слишком большая, чтобы ее можно было с кем-нибудь спутать.