Глава 4 · Медовый вечер и соломенный день

Продолжать разговор было не к месту. Обогнув женщину, Дрей направился к другу, но его мысли еще толпились на крыльце. Древняя старушка Рисания, с которой он планировал побеседовать, оказалась утренней «водяной кувшинкой», теперь, к сожалению, одетой. Но Дрей прекрасно помнил как просвечивала грудь через мокрую ткань, не собирался забывать. На время выкинув из головы Шира, он оглянулся у калитки. Смотрит ли еще?

Но на крыльце было пусто: «кувшинка» уже скрылась в доме.

Ощущая каплю разочарования, смешанную с ложкой азарта, любопытства и возбуждения, Дрей прищурился.

— Кто она? — спросил у Шира.

— Женщина моя, — сквозь зубы сказал Шир, отчетливо агрессивно морща нос: приготовился защищать свое. Дрей поднял бровь, проглатывая вопрос, почему в таком случае на женщине нет метки, а на Шире — не ее запах. Спрашивать было неприлично, за то можно было и по морде схлопотать. Хотя, отсутствие метки в отношениях — не редкость: пара могла поругаться, временно расстаться или просто не иметь близости какое-то время, чтобы запах партнера полностью сошел.

Но женщина была красивой, а Шир — еще молодым.

Долго думать об этом Дрей не стал, быстро делая сразу два вывода. Первый: не его дело. Второй: правильно сделал, что не стал догонять и знакомиться.

— Ясно. Куда дальше? — спросил, стряхивая с себя липкую досаду. Шир осклабился и кивнул на деревья.

Вечер шел, а лес темнел, выволакивая из своих недр огромные тени тринейр, вперемешку с деревьями обычных размеров. Пробежавшись до чаши, где начались спутанные ветки, Волки решили передохнуть, но, присев, застряли на несколько часов: говорили. О настоящем особенно не распространялись, погрузившись в воспоминания о той жизни — тогда, не сейчас. Дрей помнил, как он бросал лезвие ножа в мишень, намалеванную углем на дереве. В один из бросков нож отлетел, впившись в правое ухо Шира. Шир хохотал, демонстрировал ухо и рассказывал, что тот нож ему ещё долго поминали, и утверждал, что до сих пор туговат на правую сторону. В ответ Дрей подставлял свое уже ломаное ухо, требовал в него ножа и орал, что готов понести наказание. Затем они немного помутузились там же в траве и Дрей позволил Ширу попасть. Больше об ушах не вспоминали. Подогретые медовым напитком, что принес в огромной фляге Шир, к полуночи они орали песни, а потом вздумали устроить ночную охоту, разумеется на лося, хоть и не сезон. Сохатого искали долго, но вынюхать толком его так и не получилось, потому что они то и дело перекликались, хохотали, а потом и вовсе влезли в голос Стаи, наплевав на правила села и правила приличия. Про женщин говорили тоже, сойдясь во мнениях, что они все одинаковы, что непонятно, чего им надо, и что «пошли они». Разговор достал тайное и обострил скрытое: Дрей накручивал себя, думая о Тайре, гадая, где и с кем она сейчас. Мысли больно лезли в голову и он пил из фляги, стремясь утопить их в горьковатом меду и, вроде получилось. Шир настойчиво давил на то, что они свободные самцы и могут иметь кого угодно. Дрей смеялся и соглашался, чувствуя благодарность за Шира: с семейным Таором так было уже не посидеть, а Шир возник как благословение, как самый лучший, самый понимающий друг, нужный Дрею именно здесь, сейчас и именно в этом состоянии. До краев наполненный благодарностью, он клялся, что все для него сделает, допытывался, что нужно. Шир клялся, что у него все есть и настойчиво спрашивал, что нужно Дрею. У обоих в тот момент было все.

Потом настроение сменилось: Дрей почувствовал чужое присутствие. Разговоры тут же забылись. Шир заломал молодую березу и гулко колотил ее стволом по тринейре как по колоколу, орал, чтобы чужак выходил. Конечно, никто не вышел, но им ещё долго отовсюду чудились запахи и тени, а кроны деревьев шумели под ветром угрожающе и недовольно. Дрей долго бегал по лесу, держа наготове топор, но так и не нашел ни чужаков, ни следов их присутствия, сколько ни кружил по лесу. Шир уже храпел, когда ближе к рассвету Дрею вздумалось влезть на гигантскую тринейру, и он даже влез, хотя высоту недолюбливал. Солнце вставало, озаряло небо и лес нежно, по-утреннему, Дрей свистел ему, хлопал по рыжему стволу и орал, что ему плевать, насколько он хороший, что он не вовсе слишком хороший, а вот день — лучший, точно лучший и у него еще будет много таких дней, никто для этого не нужен. И это хорошо.

Когда успокоился, молча смотрел на солнце. Тринейры возвышались над простыми деревьями как великаны над травой. Поднимаясь все выше, солнце стало теплым, розово-оранжевым и подсветило собой весь лес. На несколько минут небо вдруг обрело цвет сирени, розовый и сирень смешались, перетекая друг в друга, поражая сердце такой пронзительной красотой, что глазам не верилось. Дрею захотелось поделиться, показать.

— Шир! — крикнул он. — Смотри какая тут… Красотень, брат!

Но Шир приземленно храпел, матюгнувшись сквозь сон. Больше не пытаясь подозвать друга, Дрей смотрел вдаль. Красоту никто кроме него не видел, не смотрел, делиться было не с кем и от этого внутри него потянулась и затренькала знакомая тоскливая струна. Она тренькала не так уж часто, но звучала годами и стала привычной как кожа. Дрей уже знал, что нет такой души, которая будет такой же, как он; которая будет подходить к нему с ног до головы, сочетаться полностью, до донышка. Где-то обязательно не совпадет. Вот Таор — хорош, прикроет спину и позубоскалить с ним можно, но порой нечувствительный как бревно, не понимающий, грубый. Не все с ним можно разделить. С женщиной и подавно не все разделишь: тут скрывай, там выпячивай, об этом вообще не говори, а иногда хочется не скрывать и не выпячивать, а просто…

Сирень сползла с неба и Дрей, откинул философию. Тоже пополз вниз.

После рассвета разошлись по домам. Дрей спал беспокойно, и ему бесконечно снились покосившиеся тринейры, среди которых бежала женская фигура в белой, прилипшей к ногам сорочке. Босые пятки сверкали как розовое солнце, Дрей щурился от света, а Шир бил дрыном по стволам и деревья звенели гулко, нестерпимо больно отзываясь в висках.

Щелк! Бум! Щелк! Бум!

Дрей еле разлепил веки. Гулкое бум-бум действительно бряцало по стенам избушки так, что сухая древесная пыль тихо осыпалась с потолка и стен. День безмятежно сиял из небольшого окна — утром Дрей рухнул на кровать, забыв закрыть ставни.

— Что б… Вас… Всех… — проклиная и день, и себя, и дом, и флягу Шира, Дрей приподнялся. Во рту воняло ночными приключениями. Урсала постелила ему в комнате деда, где стояла лишь узкая жесткая кровать, лаконично накрытая серым покрывалом, да стоял плетеный сундук. Сейчас на сундуке лежал топор Дрея — единственная вещь, которую он снял с пояса, прежде чем упал на кровать. Топор лежал правильно — древком к подушке, чтобы успеть схватить, если что. А вот себя Дрей положил неверно — на подушку ногами.

Звук раздавался с потолка. Послушав еще немного, Дрей медленно сполз с кровати. Раздражающий «бум» сверху продолжал звенеть, высекая из глаз искры и тупую боль из висков. На ходу похлопывая себя по затылку, затем по груди, животу и как бы проверяя наличие на месте всех частей тела — Дрей доплелся до кухни, нашел воду, жадно выдул из горла сразу кувшин и вытащился на улицу. Зной уже набрал силу, воздух прогрелся до духоты, терпко ударяя в нос давленой травой, цветами и соломой.

На земле у дома лежали тюки соломы — длинные колосья в полтора высотой, уже перевязанные веревкой.

Голова соображала медленно, туго.

Дрей тупо смотрел на тюки, думая, как так он их не заметил. Потом до него дошло, что вчера соломы не было.

Щурясь от яркого солнца, мужчина молча обошел тюки, затем посмотрел на крышу дома. Углядел серый бабий платочек с белой выбившейся прядью волос. Так бесцеремонно разбудившим его звонарем оказалась Урсала, которая забралась на крышу и бодро сбрасывала с нее прогнившие соломенные снопы.

Ощущая, как протестующе загудела голова, Дрей отвёл глаза. Потом посмотрел снова. Нет, не показалось: столетняя бабка действительно шуровала на крыше. В платочке. В длинной юбке.

Вынужденно просыпаясь, Дрей шагнул вперед, уже начиная прикидывать вероятную траекторию падения тела с крыши.

— Бабусенька. Дорогая ж ты, многоценная… — обращаясь к старухе, напрягшийся Дрей очень старался говорить вежливо, хотя хотелось иначе. — Что ж ты делаешь, а? Я на что приехал?

— Того не знаю, серуня. Детство, вижу, вспоминаешь. А пока дети гуляют, старикам, стало быть, надо работать, — незлобиво ответила старушка, опасно шатаясь на высоте. — Ты ж крышу не доделал, а вечером дождь. И солому вот мне уже подвезли. А у нее ножек нет, сама на крышу не запрыгнет!

Безногие соломинки согласно закивали головками.

— Бабушка. Бабуля. Бабусенька. Бабочка… — вежливость у Дрей получалась со скрипом. — А смотри, я уже не отдыхаю. Слезай, а. Побереги себя. Оступишься, упадешь же.

— Да ну! — Урсала отмахнулась. — Я сто раз так делала.

— По одному разу на год что ли? — Дрей начал терять терпение. — Слезай, говорю! Я сделаю!

— Когда сделаешь, гуляка? — уточнила Урсала, выкидывая с крыши очередной сноп. — Дождь уже идет!

Коснувшись земли, пучок соломы с шорохом взорвался, усеяв мирно вьющиеся зеленые сорняки подгнившими темными стеблями. Урсала махнула рукой на девственно чистое, без единого облачка небо. Дрей понял, что у него два варианта ответа. Первый вариант: «Не сейчас». Он означает, что бабушка продолжает, а минут через несколько, скорее всего, самоубивается, что, конечно, решает некоторое количество проблем, но…

— Сейчас сделаю, — покорно кивнул счастливый внук, изо всех сил удерживая рык. Только тогда Урсала полезла с крыши. Лезла долго, по ноге в минуту. И как только забралась?

Прихватив на плечо несколько длинных связок соломы, Дрей молча потащился по серой от времени лестнице, и принялся накрывать крышу треклятыми снопами. Слоев нужно было делать много. Работалось нелегко: казалось, что болит все. После молодецкого подъема на тринейру ныли мышцы руки и ног, каждое движение и звук эхом отдавались в голове и потом еще шрапнелью разлетались по вискам. Кляня все, Дрей обливался потом, но работал, попутно размышляя, что он тут делает и что происходит. Вспомнил, что планировал забрать беспомощную старушку.

Судя по крыше, что-то шло не так.

Солнце уже перевалило на другую сторону, когда тучи и вправду начали сходиться. Обозлившись еще и из-за дождя, Дрей начал работать быстрее и к вечеру стаскал на крышу почти все, что привезли. К этом времени он сам себе казался соломенным тюком. Золотые иглы торчали в волосах, остро целовали бока и спину через мокрую рубаху, кололи бедра через штаны. Родственников предполагалось любить, но вот уже несколько часов Дрей не хотел ни любить, ни родственников.

Когда небо уже угрожающе потемнело, облако над головой распустилось, напоминая цветочную капусту и притихли птицы, калитка распахнулась и по дорожке к дому продефилировала женщина Шира. Проследив за каштановой макушкой с вьющимися волосами, Дрей сделал вид, что гостью не заметил. Он даже сам не знал, почему поступил именно так. Может потому что голова болела, может потому что настроение было откровенно неважным, может потому что она женщина Шира, а он видел ее тело через прозрачную ткань и это было не по-братски. Рисания тоже ничего не сказала, шмыгнула скорее в дом. В знак особого гостеприимства Дрей начал резко накидывать на крышу длинные жерди, словно выбивая из дома нежданную гостью.

«Ещё тебя не хватало! — он злился. — А ну, кыш отсюда!»

Из дома доносился разговор, который он невольно слышал. Прислушиваться не собирался, но, случайно выхватив несколько предложений, все выше поднимал брови.

— Тут овраг, а в нем ручей, за ним сопка, ее обойти надо и там стоит тридцать пятый. Тридцать шестой от него в десяти шагах, — говорила Рисания.

Ничего не понимая, Дрей прислушался.

— В десяти шагах, — медленно повторила Урсала. — Точно в десяти, не дальше? — это Урсала. — По-моему раньше было одиннадцать.

— Точно.

Судя по разговору женщины — старая и молодая — любовно и со знанием дела обсуждали расположение неведомого противника.