Глава 13. Скверный дар

За моей спиной Лурдовское ущелье, а сама Лурда — извилистая и норовистая, но довольно маловодная река, рокочет где-то далеко внизу, словно гроза утонула именно в ней. По крайней мере, мне так кажется в первый момент. А потом я понимаю, что гроза попросту возвращается, злые капли дождя стукаются о щёки.

Мне не хватает воздуха, дождь усиливается, становится ощутимо холоднее, но в то же время я необыкновенно остро чувствую, что именно в этот самый момент всё в моей жизни происходит правильно.

Так, как заведено. Я кладу ладони на плечи Эймери и подставляю ему губы, Он снимает с меня шляпку, сжимает волосы, гладит шею, от прикосновений к уязвимой коже за ушами меня будто молнией пронзает — молнии и в самом деле сверкают над головой. Тело движется будто само, все ощущения сконцентрировались в этих чувственных жадных прикосновениях изнанок наших телесных оболочек.

Он прикусывает мою нижнюю губу, и я пытаюсь ухватиться за его спину, удержаться на ногах. Рука сама собой зарывается в его волосы, шелковистые, влажные из-за дождя. Всё это немыслимо — темно, холодно, мокро, сладко, а в голове пульсирует одно-единственное слово: правильно. То, что сейчас происходит, правильно, именно сейчас и именно с ним. Так, как и должно быть.

— Промокнешь и заболеешь, — шепчет Эймери мне куда-то в шею.

— Пусть, — отвечаю я тоже шёпотом. В самом деле, глупо думать о простуде, когда обретаешь что-то такое своё, настоящее. Когда прощаешься навсегда.

— Идём, — в который раз повторяет Эймери, продолжая тянуть меня куда-то в темноту. — Здесь недалеко. Мы шагаем, останавливаясь ещё раза три по пути, чтобы повторить самый первый поцелуй, словно не в силах удостовериться, что он был.

— Хорошо, что я никогда не встречусь с тем блондинчиком с водянистыми глазами, — Эймери подхватывает меня за талию и переносит через какую-то лужу.

— С каким? — я словно в тумане и не понимаю смысла слов.

— С тем, который так омерзительно лапал тебя в какой-то деревянной беседке с дурацкими крылатыми ящерицами. Вот так, — его рука, всё ещё сжимающая мою шляпку, опускается чуть ниже поясницы, — а ты ещё и хихикала, как дурочка. Ужас какой. Я его убью.

— Это школьная беседка с драконами, — бурчу я, невольно чувствуя одуряющий стыд, на смену которому тут же приходит запоздалая злость. — Какое право ты имеешь в чём-то меня упрекать? Кто тебе это рассказал? Ты вообще кто такой?!

— Никто. Не имею. Но какой же он мерзкий тип. Никогда бы не стал с таким целоваться.

От неожиданности я фыркаю, прихватываю его за полы сюртука и смотрю в лицо.

— Откуда ты всё это узнал?

Вместо ответа Эймери отстраняется, делает взмах рукой, я невольно отслеживаю это его движение: прямо перед нами стоит небольшой каменный одноэтажный дом. Он выглядит скорее как нежилое помещение для хозяйственных нужд: никакого сада, простая неприметная дверь, и в той стене, которой дом повёрнут к нам, нет окон.

— Это… твой дом? — почему-то шёпотом спрашиваю я.

— Только на время твоего возвращения из школы.

Не знаю почему, но я чувствую себя виноватой, хотя тут же прогоняю это чувство.

— Почему тебя от меня скрывали? И продолжают скрывать?

— Ну-у… — он открывает дверь, вспыхивает свет, внутри очень пусто, но всё же это действительно жилой дом, а не какой-нибудь сарай. — Ты же Хортенс Флорис, наследница богатой благополучной семьи. А я рождён у женщины с… как ты тогда выразилась? Низкими моральными принципами, кажется. Мой родной отец от меня откупился, твой отец был вынужден пойти ему навстречу и всё такое.

— Ну и что? — я захожу и почти что спиной чувствую, как Эймери закрывает за нами дверь. Мурашки бегут по коже, и я не могу сказать точно, страх это или предвкушение. — Конечно, подобное не одобряется обществом, но… Если бы всех, кто родился вне брака, прятали на чердаках, у нас бы чердаков не хватило бы.

Эймери хмыкает и снимает свои ботинки. Наклоняется ко мне и расстёгивает застёжки на моих сапогах — в этом его движении удивительным образом нет ничего унизительного, а вот смущающего — целая тележка. Я закусываю губу. Ситуация из ряда вон выходящая — я не просто гуляю с Эймери, я в доме Эймери, ночью, и похоже, кроме нас тут никого нет. Грохот грозы доносится слабым мурлыканьем, а мой… даже не знаю, как его назвать! — ведёт меня, босую и мокрую, куда-то вглубь своего жилища. И у меня нет никакой уверенности, что если он продолжит меня целовать, я остановлюсь. Или что он остановится. Надо уходить отсюда, но… Послезавтра я уезжаю на два года. И уходить мне совсем не хочется. Мы так мало общались, но за эти годы постоянных мыслях о своём соседе с четвертого этажа и его тайнах я стала чувствовать его своим.

Родным.

— Возможно, — Эймери присаживается в кресло, одно из двух не новых, но добротных кресел первым, вопреки всем нормам этикета, в соответствии с которыми первой всегда должна садиться женщина. Немного помедлив, я устраиваюсь в кресле напротив, стараясь не слишком глазеть по сторонам. Здесь есть камин, судя по всему, не работающий, есть стол, на котором стоит несколько кружек и тарелка с какими-то галетами. И — к моему ужасу — неровно заправленная кровать в углу. Судя по всему, в этой хибаре вообще есть только одна комната.

Да в Айванской тюрьме и то больше пространства!

— Извини, что не угощаю, — Эймери пожимает плечами. — На кухне заведует некая помощница по хозяйству, если я проникну на её заповедную территорию, она откусит мне пальцы и нафарширует ими пирожки к ужину. Мальёк Флорис отыскал самую зловредную мегеру во Флоттервиле. Наверное, он устраивал отбор претенденток на эту роль.

Недовольно мотаю головой — какое ещё угощение?

— Хотелось бы ещё пошутить про жирок, ты так мило злишься, но это уже не актуально. Действительно — нет больше жирка.

Вместо того, чтобы сжечь с потрохами этого несносного хама, я неожиданно для себя фыркаю. Мне с ним легко, какую бы чушь он не нёс.

— С тобой так легко разговаривать, даже когда ты возмущаешься, — вдруг говорит Эймери, и мне хочется резко сменить тему, потому что всё это слишком остро.

— Расскажи мне, — говорю я. — Расскажи, что с тобой не так?

— Всё не так, — хмыкает он и осторожно накрывает мою ладонь своей, словно ожидая, что я буду протестовать и возмущаться. Сказать по правде, мне здорово не по себе. Я не понимаю, как себя вести. Мне хочется получить ответы. И страшно, что родители обнаружат моё отсутствие.

А ещё мне хочется, чтобы Эймери меня обнял и снова поцеловал.

Он и целует — не в губы, внутреннюю сторону запястья. Слишком интимное касание для тех, кто ничего не знает друг о друге, но я не хочу его прекращать. И глажу его по щеке в ответ, едва касаясь гладкой бледной кожи.

— Откуда ты узнал про контрольную по лайгону… и всё остальное?

Эймери молчит. Осторожно опускает мою ладонь мне же на колени.

— Иногда вещи рассказывают мне о тех событиях, свидетелями которых они были, — наконец произносит он.

* * *

— Как это? — растерянно спрашиваю я. На секунду мне приходит в голову на редкость неприятная мысль о том, не может ли его болезнь быть болезнью духа, другими словами, а не поехала ли у Эймери крыша настолько, что он разговаривает с предметами? Он криво усмехается, наблюдая за моим лицом, словно читает мои мысли.

— Можешь разжечь огонь? — вместо ответа говорит мой некогда сосед по дому, и я послушно подхожу к камину — почему бы и нет, здесь действительно холодно, а мне нетрудно. Я чувствую его взгляд спиной и затылком. На смену мысли о безумии приходит другая: откуда тогда Эймери узнал, что мы с Даем целовались в беседке с драконами на школьном дворе? И да, в тот раз Дай действительно позволил себе чуть больше, и я действительно смеялась, просто потому, что думала, будто у меня должна быть такая реакция. На самом деле было немного стыдно и неловко, вот и всё.

Но как об этом узнал Эймери? И вообще-то его реакцию можно было расценивать как… ревность.

Всё так странно, я стою у камина и не понимаю, как себя вести. Наша многолетняя якобы война оказалась односторонней детской глупостью, самообманом. Если бы меня не тянуло к нему, с самого начала, сейчас меня бы здесь не было.

Но послезавтра я уеду. А он останется. И это не укладывается в голове. Это что-то несводимое, несовместимое — моё пребывание здесь, мурашки по телу от его прикосновений — и расставание на два года и навсегда.

Впрочем, вся наша история знакомства — долгие-долгие расставания и короткие нелепые встречи. Что мне делать? Что мне сказать ему? Я не представляю, что ради него брошу КИЛ и поступлю в какой-нибудь Флоттервильский колледж для самых обычных малье. Да папа и мама никогда подобное не поймут, не простят и не позволят! Но точно так же не представляю, что не увижу Эймери несколько месяцев. Он уже такой взрослый. У него должна быть какая-то своя жизнь, работа и семья, пусть он и не мальёк, но тем не менее…

— Прости меня, — Эймери подходит со спины и обхватывает меня руками под живот. Довольно невинно по сравнению с тем же Даймоном, который так и норовил коснуться то груди, то бёдер, пока я не поставила ему отменный ожог в виде восклицательного знака прямо на загребущую лапу. А Эймери был, пожалуй, слишком уж осторожен. — Прости. Я не должен был тебя сюда приводить, рассказывать и вообще. Но я не сдержался. Ты стала совсем взрослой, настоящая прекрасная малье, а я уже давно… Всё равно я не должен был. Да и твои родители могут обнаружить, что тебя нет… Тебе пора возвращаться.

— Ещё чего! — я разворачиваюсь и смотрю прямо в его лицо. В нём нет породистой красоты моего отца, черты слишком узкие и резкие, но оно мне нравится.

Он мне нравится. Очень.

Стальная космея, как я могла так… лопухнуться!

— Начал, так говори до конца! Довольно секретов, я уже не ребенок. А не то…

— А не то что? — он криво усмехается, и даже его насмешки кажутся мне восхитительными. Ужасно. Просто ужасно, не могла же я в него влюбиться, это просто ни в какие рамки не входит!

— А не то я не поцелую тебя больше никогда!

Несмотря на улыбку, глаза, серые, как обгоревшая сталь, смотрят на меня с печалью.

— По поцелую за ответ на вопрос. Как тебе такая сделка?

— Идёт. Так ты разговариваешь с вещами?

— Хортенс, — он демонстративно выдыхает, но продолжает меня обнимать. — Это нельзя назвать… разговором. Когда я касаюсь какой-то вещи, то могу увидеть те события, которые происходили в её присутствии. Не все, конечно. Обычно те, которые были связаны с сильными эмоциями или с магией. За годы я научился это контролировать… ну, почти. Выискивать из калейдоскопа событий то, что нужно.

— Но… — я задумалась. — Я никогда о таком не слышала. К какому из даров принадлежит такая способность? Это какая-то разновидность стихийной магии? А выросшие черви?

— Нет, это не стихийная магия. Что касается червей, то… Мой дар не ограничивается видениями истории вещей. Я умею некоторым образом воздействовать на них. Ускорять эту историю. Я заставил их подрасти, Хортенс. Это считается ответом на твой вопрос?

Он тянется ко мне за поцелуем, но останавливается в паре миллиметров от моего лица.

— Уходи. Сейчас, пока не поздно.

— Прекрати, никуда я не уйду. Если не стихийная магия, тогда какая? Нам в школе о таких не рассказывали.

— Редкая. Это нехорошая способность, Хортенс. О ней не принято говорить. Принято делать вид, что таких, как я, не существует. Нам нельзя учиться с обычными людьми. Посещать места массовых сборищ. До двадцати одного года такие, как я, живут либо в своих домах, либо в специальных приютах, в зависимости от возраста. Мы все находимся на учёте особого подразделения отдела научной магицины.

— Почему нехорошая? — я ничего не понимаю, и мне становится страшно. — Разве ты сделал что-то плохое?

— Я — нет. Но потенциально я опасен, понимаешь?

— Любой дар опасен, — я даже не хочу понимать, к чему он клонит. — Я могу сжечь дом.

— Да, но… Мы с тобой разные. Ты же знаешь, что твой дар относится к благим дарам?

— Все дары относятся к благим! Стихийная магия, донорство и целительство, защитная…

— Вам просто не говорят всей правды. Может быть, потом, в Колледже… Помимо благих даров существуют и не-благие, их называют скверные. Мой дар из таких. Их не так много, они плохо изучены. Нынешний сенатор, собравший большинство голосов, Корб Крайтен, категорически против нашей интеграции в общество.

— Я не понимаю!

Действительно ничего не понимаю. Голова идёт кругом — то ли от волнений, то ли недосып даёт себя знать.

— Мой дар — скверный, — настойчиво повторяет Эймери. — Не самый страшный, и всё же — он связан со смертью. Это как проклятие. Я знал тех, кто мог подчинять себе других людей, кто мог заставить чужое сердце или дыхание остановиться. Однажды меня просили разговорить мёртвое тело, чтобы понять, кто убил того человека. Мы другие, Хортенс. Ваши целители, например, нас не лечат. Скверное чаровство не отзывается на магию целительства.

Он не выглядит «другим». Не кажется плохим, каким угодно — но не злым и не подлым. И мне не хочется отстраняться. Хочется узнать больше, но я не знаю, какой вопрос задать следующим.

— Покажи мне что-нибудь, — наконец, говорю я. Эймери смотрит недоверчиво, словно это последнее, чего он ожидал. Молчит, прикусывая губу. Мы всё ещё очень близко, и я снова ловлю себя на мысли, что это правильно.

Стальная космея, не просто лопухнулась — вляпалась по самое не могу.

Эймери отходит и приносит небольшой горшок, из которого торчит округлая луковица с длинным голым стеблем, увенчанным крупным тёмно-красным бутоном какого-то цветка.

— Я готовился, — со смехом, но и немного смущённо говорит он. — Если бы ты знала, как иногда хочется поговорить об этом хоть с кем-нибудь. Только мама меня слушала. Ну и ребята в приюте, но там у всех были схожие проблемы.

— Ты жил в сиротском приюте?!

— Совсем недолго, несколько месяцев, пока мальёк Аделард меня не забрал.

— Как он называется? — нарушаю я возникшее молчание.

— Приют?

— Цветок.

— Амариллис. Мой покровитель по цветочному гороскопу, — хмыкает он, а я тут же задаю новый вопрос:

— Ты родился в конце мая?

— Первого июня. Неважно. Смотри.

Я и смотрю. Эймери закрывает глаза, чуть утапливает пальцы в рыхлой чёрной земле. Несколько секунд не происходит ничего, а потом плотно сжатые лепестки вздрагивают. Будто бы цельный бутон расходится на две, нет, три части. Три отдельных бутона продолжают чуть подрагивать, словно сопротивляясь чужеродному магическому воздействию. Но чары побеждают — и цветки раскрываются.

— Это… это же прекрасно, — я хочу протянуть руку и потрогать красные лепестки, но отчего-то не решаюсь, и сама же стыжусь своей малодушной нерешительности.

— Только первые несколько мгновений, — тихо откликается Эймери, не отнимая руки. Проходит не больше минуты — и лепестки опадают, один за другим, медленно, неотвратимо.

Эймери не отнимает руки. Я бросаю на него беглый взгляд: он кажется ещё более бледным, каким-то даже серым, а я вспоминаю тот день, а точнее, ночь, когда он упал в обморок, "прочитав" мою шляпку.

— Может, не на…

Стебель на глазах чернеет, только что упругий и сочный, переламывается пополам, усыхает, как и луковица. И хотя про растение вроде бы не принято говорить "мертво", оно, несомненно, мёртвое. Необратимо. Или?

— А обратно — можешь? — голос как-то сам собой звучит хрипло.

— Нет.

Да, страшно. Это… впечатляет. И пугает, особенно если представить вместо цветка животное. Не знаю, что дальше. А человек? Нет, наверное, на человека у него просто не хватит сил. И тем не менее.

Эймери снова опускается в кресло, а я присаживаюсь рядышком на подлокотник. Пальцем стираю выступившую капельку пота на его виске, ерошу волосы, слегка влажные. Эймери перехватывает мою руку и снова целует пульсирующую жилку на запястье.

— Мальёк Аделард приходил на днях. Он… он забыл тут плащ, в котором ездил на твой выпускной бал, а я его нашёл и… И увидел тебя. Столько раз убеждал себя, что ты ещё совсем ребёнок, но только не в том платье! Не знаю, как твой отец допустил такое безобразие! И всех этих самодовольных богатеньких детишек, желающих с тобой потанцевать и пускающих на тебя слюни!

— Я уже взрослая, — пытаюсь говорить уверенно и надменно, как Аннет, а получается ещё хуже.

— Увидел и не сдержался. А теперь ты здесь, и я не хочу тебя отпускать, — он опять улыбается, но его тоска словно наполняет воздух душным ароматом ночецветов. — Не хочу тебя отпускать, а должен. Как я так лопухнулся? — мы опять говорим с ним одними и теми же фразами. — Ты избалованная, капризная маленькая девочка.

— Ты вредный и наглый тип. Доходяга, умертвие могильное. Правда, уже не такой тощий, как раньше, — я шутливо тыкаю его под рёбра, и тут же снова чувствую смущение. Эймери тихонько тянет меня к себе, и вот я уже сижу на его колене. Пальцы скользят по спине.

— Я не должен был… Но ты меня забудешь. В Колледже будет много новых знакомств, много омерзительных наглых типов с родословными лучше, чем у жеребцов на скачках, которые…

— Ты не сможешь подождать два года?

Вопрос срывается сам, и мне хочется ударить себя по губам. Зачем я это говорю? Он совершенно прав. Это безумие. У нас нет ничего общего. У нас нет будущего и быть не может. Исключено.

— Хортенс, пойми — я не преступник, конечно, но те, кто знают о нас, относятся к нам хуже, чем к преступникам. Если фракция Крайтона одержит полную и окончательную победу, для нас вообще могут сделать закрытое гетто где-нибудь на юге Айваны. Я уже был в таком, я имею в виду, в приюте, там было… не очень. И твои родители будут недовольны, мягко говоря, если узнают. Нет, они будут в ужасе.

— Но… обладатели скверных даров, — это словосочетание даётся мне с трудом. — Они же где-то… живут? Заводят семьи, работают…

— Хортенс, — Эймери смотрит мне в глаза. — Нас мало. Может быть, сотни две-три человек на всю Айвану. До двадцати одного года мы живём в приютах, а самые безобидные везунчики фактически заперты в семьях, согласившихся терпеть такой груз. А потом к нам приходит узкопрофильный специалист из отдела научной магицины и запечатывает наш дар навсегда. И до конца дней мы работаем в самом низу как простые неодарённые. Нам запрещено заключать официальные браки. Возможно, одновременно проводится процедура стерилизации… я что-то слышал о таком, хотя точно не знаю. И имей в виду — сейчас ситуация идёт по самому гуманному пути. Альтернативная Крайтену фракция Трошича, видишь ли, за гуманность и даже интеграцию. Но всё может измениться в любой момент — в худшую, разумеется, сторону.

— Но почему? Да, ты, наверное, можешь убивать с этим своим даром, но ведь и стихийные маги могут… Артефакты могут приносить вред, а целители изготавливать яды!

— Всё верно. И ежегодно несколько сотен человек погибает от ударов чугунными сковородками, гораздо больше, чем во время уроков фехтования. Но если над трупом ты увидишь человека со шпагой и человека со сковородкой, кого в первую очередь ты обвинишь? И может статься, потом тебе вовсе не захочется исследовать рану… Хортенс. Ты мне нравишься, с первого взгляда там, в моей комнате на четвёртом этаже, понравилась, — смена темы настолько резкая, что я не сразу понимаю смысла произнесённых им слов. — Капризная малышка, очаровательная, как фарфоровая куколка, упрямая и вспыльчивая, всё время пытавшаяся казаться хуже, чем есть. Я очень плохо поступил, приведя тебя сюда. Я не хочу, чтобы ты уходила, но я очень тебя прошу — встань и уйди. Тебе всего семнадцать, у тебя вся жизнь впереди. Я провожу….

Мы смотрим друг на друга, и это притяжение невероятно. Чем больше я понимаю, что он абсолютно прав, тем сильнее меня к нему тянет.

Наверное, я просто дура.

— Я обещала тебе поцелуй за ответ на каждый мой вопрос, — говорю я ему. — Не хочу оставаться должной.

На столе горят свечи, пламя колышется, тени пляшут по бледному лицу Эймери. Я бросаю взгляд на огонь — и он гаснет, а Эймери притягивает меня к себе.

Правильно. Правильнее ничего и быть не может.

…дверь распахивается резко и неожиданно, как будто от пинка. Впрочем, почему — "как будто"? Её распахнули пинком. Силуэт стоящего на пороге человека не узнать я не могу при всём желании. Это мой отец, Аделард Флорис, собственной персоной.

И он в ярости.