Глава 15. Лучше бы и не знать

Отец не один, но мамин силуэт я замечаю не сразу. Соскакиваю с коленей Эймери. Хочется сгореть со стыда, а с учётом моего дара это можно осуществить даже не фигурально, а в прямом смысле. Пальцы зудят от пробуждающегося огня, но ещё жарче горят мои щёки.

Стальная космея, никогда не думала, что окажусь в такой ужасной неловкой ситуации. Хорошо хоть дальше поцелуев у нас с Эймери не зашло… ну, почти. Но свечи вспыхивают снова, и всё, что только что происходило, беззастенчиво демонстрирует моя помятая одежда, мои распухшие губы, возможно, следы на шее. И Эймери выглядит, надо сказать, не лучше.

Хуже не придумаешь. Проще вообразить себя падающей на дно Лурдовского ущелья, утыканного копьями, чем смотреть на покрасневшее лицо собственной матери, только что заставшей тебя ночью, в чужом доме, в объятьях постороннего парня.

На лицо отца так и вовсе смотреть невозможно.

— Хортенс, Мариста, подождите меня за дверью.

Почему-то мне сразу представляются сцены жёсткого смертоубийства, и я делаю совершенно немыслимый для себя поступок. Вместо того, чтобы последовать его приказу — моё первое безотчетное побуждение, единственно возможное, я вцепляюсь в руку рядом стоящего Эймери, и произношу громче и резче, чем обычно говорю с родителями:

— Нет.

— Хортенс, — мать всхлипывает и смотрит на меня так, словно я уже беременная и брошенная. Вытирает платочком глаза. И в это самое мгновение мой страх, смущение и чувство вины перед ней пропадают окончательно и бесповоротно. Может быть, это истерика. Может быть, ощущение руки Эймери в моей руке даёт мне силу.

— Мальёк Флорис… — тихо говорит Эймери, а отец обрывает его резко и хлёстко:

— Заткнись. Это твоя благодарность за то, что ты выжил, за то, что ты имел возможность жить в нормальном доме, а не гнить в той помойной яме, откуда я тебя вытащил?

— Вы это делали не ради меня, а ради моей матери и из-за страха перед моим отцом, — Эймери поворачивается ко мне, осторожно пожимает мои пальцы. — Прощай, малявка Хортенс. Я должен жалеть, что всё так вышло, но я не жалею. Разве что о другом.

— Хортенс, немедленно вон отсюда! — и вдруг я понимаю, что что-то не так. Насколько я знаю отца, ему давно полагается как минимум дать Эймери в челюсть, а мама должна уже повиснуть на моей руке, пытаясь утянуть меня прочь, в спасительное задверье. Но они оба стоят у порога, словно некая непреодолимая черта отделяет нас друг от друга. Я даже бросаю взгляд на пол — нет там никакой черты!

Они его… боятся? Эймери?

— Никуда я не уйду, — я демонстративно пожимаю плечами. — Ты мне ещё не всё рассказал. В колледж мне только послезавтра. Так что я никуда не спешу. Пап, мам, со мной всё в порядке. Так что…

— Хортенс, ты вообще понимаешь, что происходит? — мать шипит, как разбуженная армейским сапогом болотная гадюка. — Ты вообще отдаёшь себе отчёт?! Тебе всего семнадцать, ты ещё ребёнок, ты сбежала из дома с этим… к этому…

— «Этого» зовут Эймери. Сбежала и сбежала, вы же столько лет не давали нам поговорить нормально!

— Поправь хотя бы платье, ты выглядишь, как… женщина лёгкого поведения! — не выдерживает мать. — Хортенс, ты что творишь?! Этот юноша… он же…

— Мы просто целовались.

— Просто? — взвивается мать. — Просто?! Тебе только семнадцать лет, у тебя вся жизнь впереди! — она говорит то же самое, что сказал недавно Эймери, и мне от этого неприятно, но я прогоняю это колючее чувство. — Он тебя обманул, спровоцировал, принудил, а ты и не поняла и не заметила. Такие, как он, могут многое… Ты ничего о нём не знаешь. Думаешь, мы просто так столько лет пытались оградить тебя?

— Да всё я знаю, — удивительно, стоило только раз преодолеть страх, а дальше говорить становится всё легче и легче. — И вы всё усложняете, как всегда. Мам, ну что ты кричишь? Всё нормально, — и в этот момент мне действительно кажется, что всё нормально. — Мы же ничего такого… Глупо было разводить такую секретность. Мы с Эймери будем… будем дружить. Что в этом такого? У нас не дремучая древность, надо проще ко всему относиться…

— Ты вот это называешь — "дружить"?! — мать разворачивается к отцу. — Это ты во всём виноват! Ты и твоё благородство, точнее, малодушие! Это ублюдочное отродье чуть не изнасиловало нашу дочь! Весь в свою шлюху-мать!

— Магриста, прекрати!

— Никто меня не насиловал! — я сжимаю пальцы Эймери сильнее, потому что знаю, как ему неприятны слова моей матери о его, а ещё потому, что не хочу допустить каких-то непоправимых слов со стороны Эймери. — Мама, почему нет? Он очень хороший, умный, образованный. Какая разница…

— Ах, хороший! Таких хороших, как он, держат в клетках на цепи, и только твой отец из-за своих сентиментальных чувств к этой…

— Магриста! — отец хватает мать за руку и грубо встряхивает. Она замолкает моментально, но тонкие побледневшие губы продолжают шевелиться. — Замолчи, я сказал!

— Что, правда глаза колет?!

— Магриста, мои отношения с Амарет закончились много лет назад, твоя ревность здесь неуместна, — отец взял себя в руки. — Хортенс, мы немедленно идём домой.

— Нет, — не знаю, почему я продолжала упорствовать. На самом деле мне кажется, что стоит нам с Эймере разойтись, и я уже его не увижу. Полученная информация никак не успевает уложиться в голове. Я закончу КИЛ тридцать первого мая, а первого июня у Эймери будет день рождения, ему исполнится двадцать один год, и ему запечатают магию, так он сказал? Какой ужас. Не представляю, чтобы меня вот так лишили дара, это то же самое, что руку отрезать или ногу, нет, обе ноги. Что он будет делать, чем заниматься? Отец имеет полное право вышвырнуть его прочь, и уж мама-то постарается, чтобы вышвырнул. Может быть, Эймери придётся уехать, и никто не скажет мне, куда. Сам Эймери и не скажет, судя по всему, он действительно считает себя неподходящим для меня и не хочет портить мне жизнь. Все, видите ли, знают, что для меня лучше!

А разве он для меня подходящий?

Не знаю. У меня нет ответа. Но сейчас Эймери стоит рядом, насторожённый, как окружённый собаками камышовый кот, и мне хочется стоять рядом с ним. Как бы то ни было, он уже не чужой мне человек, хотя я знаю о нём так мало.

— Хортенс, — очень мягко, вкрадчиво заговаривает отец, как будто у меня уже голова в петле, а кособокий стул подо мной качается. — Пойдём домой. Я понимаю, тебе просто стало интересно, мы с мамой не должны были превращать это неприятную историю в тайну. Мы действительно просто хотели оградить тебя. В твоей жизни не должно было быть ничего такого. Ты моя единственная дочь, я люблю тебя больше жизни. Пойдём.

— Если любишь, то сможешь принять мой выбор, — говорю я. — Каким бы он ни был.

У мамы перекашивается лицо.

— Хортенс, — тихо произносит Эймери, до этого момента молчавший. Осторожно вынимает свою руку из моей. — Хортенс, они правы. Уходи, пожалуйста. Я не должен был…

— Мы не договорили.

— Хорти, ты уже не ребёнок, — отец выдыхает и наконец-то делает шаг к нам. — Ты уже поняла, что этот молодой человек — сын моей давней знакомой…

— Твоей любовницы.

— Мне было всего двадцать, — отец досадливо пожимает плечами. — Она была красивая, остроумная, яркая и при этом такая… и сразу сказала, что замужество её не интересует. У неё были мужчины и до меня. Это была кратковременная, ни к чему не обязывающая связь. Мы расстались без взаимных обид. Я вскоре встретил твою маму, а она родила ребёнка. Не от меня! Конечно, нет. Спустя чуть больше десяти лет я получил письмо… Магриста, помолчи, ради всего святого! Я был упомянут в её завещании, меня не могли не уведомить. Из-за каких-то проволочек это случилось спустя полгода после смерти Амарет. Она просила в случае чего позаботиться о её сыне.

— Почему же именно тебя, если ты не имеешь к нему отношения?! — ядовито вставила мама.

— Потому что только я мог обратиться к его настоящему отцу, я тебе раз пять уже объяснял. Я забрал этого мальчика из… из заведения для сирот, где он находился на тот момент.

— Мог бы и не забирать. Если уж у него есть свой родной отец, это его дело, — мать только что капюшон на шее не раздувала, а я чувствовала себя её ценным змеиным яйцом. — А теперь это чудовище соблазнило нашу дочь, ничего не скажешь, благодарное отродье.

— Мама, никто меня не соблазнял!

— Молчи! — мать снова повысила голос. — Знает она всё, видите ли! Ничего ты не знаешь. А этот, такой же, как его мамаша-потаскуха! Яблоко от яблони! От осинки не родятся апельсинки!

— Магриста, заткнись, — резко оборвал её отец. Снова посмотрел на меня. — Выбор, Хорти? Да, я мог бы принять твой выбор, хотя, конечно, я хотел бы видеть рядом с тобой достойного и обеспеченного человека. Ты же прекрасно понимаешь, что одно дело, если неженатый мальёк проводит время с простой девушкой, и совсем другое, когда благородная незамужняя малье так себя компрометирует… Но дело даже не в происхождении, поверь. Ради твоего счастья я пошёл бы на всё, почти на всё. Он уже рассказал тебе о своём… даре?

— Рассказал. И я до сих пор не понимаю…

— Ты просто не видишь всей картины. Его дар очень опасен.

— Всегда была уверена, что человек управляет даром, а не наоборот.

— Да при чём здесь его дар?! — мать тоже выступила вперёд. — Он хочет поиграть с ней, а потом? Что нам потом с ней делать, а?

— Малье Флорис, я прошу вас… — Эймери выглядел очень бледным, и без того узкие черты лица ещё больше заострились. — Не надо…

— Не учи меня, отродье! — мама вдруг резко занесла руку, словно намереваясь ударить Эймери по щеке, а тот перехватил её руку, вероятно, инстинктивно, ухватил за тонкое запястье. Мать на секунду замерла, а потом вдруг взвизгнула, точно ладонь Эймери её обожгла. Отец схватил её за плечо и вытолкал из дому, хлопнул дверью. Посмотрел на меня. На Эймери — тот весь как-то ссутулился, сжался, разом став ниже.

— Дочь, я люблю тебя больше жизни, я всегда хотел для тебя самого лучшего, но я бы принял любой твой выбор, слышишь? Амарет была хорошей женщиной, несмотря ни на что… Да, я принял бы даже незаконнорожденного со скверным даром, хотя это бы разбило сердце твоей матери, хотя я уверен, что женщина должна состоять в законном браке, иметь детей и ходить с гордо поднятой головой, а не прятаться от общества по углам, как крыса. Но с этим юношей у тебя ничего не получится.

— Почему? — мне становится очень страшно. Лучше бы папа кричал и злился, всё, что угодно. Но сочувствие в его голосе меня попросту убивает.

Отец смотрит на Эймери и молчит. А Эймери смотрит на меня. Выдыхает.

— Потому что я болен, малышка Хортенс. Болен давно и неизлечимо, заболел ещё в детстве. Первого июня, как только мне исполнится двадцать один год, мой дар запечатают, и я умру. Вот и всё. Я не должен был с тобой общаться. Знал, что сделаю тебе больно и всё равно не удержался.

— Ты врешь, — говорю я единственное, что приходит в голову. Разумеется, он врёт. Это их с отцом план, конечно же. Отец хочет для меня большего, Эймери играет в благородство.

— Он говорит правду, дочка, — подает голос отец. — Пойдём домой.

— Нет!

— Я пытался сбежать из того места, где жил после смерти матери. Неудачно поранился, подхватил какую-то заразу. Директрисы не было на месте, остальные тянули время, мне становилось всё хуже. Лекарства целителей предназначенные для таких благоодарённых, как ты, мне не помогали. Повезли во Флоттершайн — хоть мы и никому не нужные отродья и всё такое, но за нашу смерть придётся отчитываться лично перед сенаторами. Там один умник назначил мне лечение, но лекарства мало и его не хватит надолго. Так что… Уходи! — резче, чем раньше, говорит Эймери. — Я просто… просто хотел тобой воспользоваться. Мне девятнадцать, я уже не ребёнок, организм требует. Красивая и глупая девочка, такая доступная…

— Думай, что говоришь, Дьюссон! — рычит отец, а Эймери делает взмах рукой:

— Можно подумать, на моём месте вы поступили бы как-то иначе. Мне осталось всего два года, а тут вьётся эта малявка, готовая идти куда угодно за любым подозрительным типом, который её заболтает.

— Для этого есть доступные шлюхи, а не моя дочь.

— Ну так приведите мне этих шлюх, давно пора, папаша всё оплатит. А Ваша дочь прекрасна, — его голос убийственно серьёзен, а мне хочется заорать.

— Если только я узнаю, что ты…

— Ну что вы, мальёк Флорис, — едко и насмешливо произносит Эймери, опускается в кресло и закидывает ногу на ногу. — Как мог я надкусить этот прекрасный плод? Это было бы так подло… Только слегка облизал, и, кстати, не первый. Вы бы действительно, следили бы за дочерью, она уже несколько лет за мной бегает, ранняя пташка.

— Не надо, — выдыхаю я, прикрывая глаза. Отец замолкает на полуслове. — Не надо, перестань. Я ухожу. Но… про смерть через два года… ты соврал?

Голос Эймери режет меня, как нож.

— Это правда, я не знаю, чем тебе поклясться, у меня ничего нет, даже собственная жизнь мне не принадлежит, но это правда. Я болен, меня лечат, но рецепт лекарства, помогающего скверным, не известен, и его не могут найти и воссоздать заново. Да и искать-то смысла нет, потому что как только мой дар будет запечатан, болезнь возьмёт вверх. Она такая редкая и странная, что, возможно, её даже назовут моим именем, хотя в посмертной славе удивительно мало приятного. Поверь, каждые полгода эти кровососы-энтузиасты из отдела научной магицины меня чуть ли не требухой наружу выворачивали, так им хотелось изобрести лекарства для скверных, отрабатывали на мне все варианты, как на лабораторной мыши, а толку-то. Прощай, сладкая малявка Хортенс, — говорит мне вслед Эймери, — не раскрывай свои прелестные пухлые губки для всех подряд, ты же благородная малье, а не какая-то ночная тальпа! Я слышу его пошлые насмешливые слова и где-то в глубине души вяло удивляюсь тому, что всё вокруг не вспыхивает, не превращается в пламя, точнее — в обожженные угли. Вероятно, огненная лилия, моя покровительница, следит за нами сейчас… Где она была раньше?

Мы с отцом выходим из этого дома, и мама — я уже успела забыть про неё! — подбегает к папе, начинает молотить кулаками по его груди, причитая что-то несвязное. Ничего не могу и, если честно, не хочу понимать в её несвязной истерике, пока отец не просит меня посветить. Истерика рвётся и из меня, но я каким-то образом умудряюсь держаться. Пламя вспыхивает на ладони перевёрнутой каплей.

Отец разглядывает ладонь матери, невольно я тоже начинаю всматриваться. Идеально гладкая кожа — плод многократных применений различных кремов и целебных снадобий — на предплечье неожиданно становится морщинисто-высохшей. Я отмечаю даже пару старческих коричневых пятен, которые видела на руках матери Коссет, когда она однажды приходила к нас в гости и подрагивающими пальцами потрепала меня по затылку — было не очень приятно, но я стерпела.

Мама рыдает, отец прихватывает её за плечи и буквально тащит прочь. Воспользовавшись сутолокой, я оборачиваюсь. Дверь заперта, дом выглядит нежилым, но я почти физически ощущаю затаившуюся в нём боль. Мама плачет из-за морщин, но это такая ерунда по сравнению с другим.

Я должна забыть Эймери Дьюссона, свое личное помешательство. Если я сейчас продолжу сопротивляться, через два года разобьюсь, как стеклянная ваза. Уже сейчас, почти не зная его, готова разбиться.

А я хочу жить, хочу быть счастливой, вот и всё. Мне не нужны трагедии, боль, от которой сводит живот. Всё это было ошибкой. Я не сказала этого вслух, но мой уход говорил сам за себя. Если бы Эймери попросил остаться… Но он не просил.

Добравшись до дома, решительно отталкиваю подбежавшую ко мне бледную заплаканную Коссет и закрываю комнату изнутри. Не было никакого Эймери, не было его в моей жизни, это всё — детские глупости и не больше.

В КИЛ я приезжаю на несколько дней позже остальных — на утро оказывается, что простуду я всё-таки подцепила. Между делом говорю родителям, что не приеду на зимние каникулы, и они синхронно кивают головами, соглашаясь. Мама в платье с длинными рукавами. Наверное, теперь она в других ходить и не будет.

Наверное, я и на летние каникулы не приеду. Два года — это не так уж и много, если подумать.