Глава семнадцатая

Он действительно ждёт меня в фойе. Ловлю себя на мысли, что мне это странно. И дело даже не в том, что в этом фойе до сегодняшнего вечера меня не то что мужчина, пригласивший на свидание, меня никто ни разу не ждал. А в том прежде всего, что я в течение выходных дней и этого понедельника свыклась с мыслью, что он из моей жизни исчез. Что он больше не приедет сюда. Но он приехал. И снова пригласил в ресторан.

Нет, не так. Всё иначе. Между прошлым разом, когда я уехала с ним и сегодняшним вечером существует громадная разница, хотя с виду, со стороны — выглядит всё очень похоже.

Но в прошлый раз он меня вынудил поехать с ним. Склонил к этому решению с помощью психологического давления. По сути заставил.

В этот раз он именно что пригласил меня. С уважением к моему ответу, каким бы он ни был. Я видела его взгляд и у меня не возникает никаких сомнений в том, что если бы я отказала, он бы кивнул и ушёл. Скорее всего, ну так мне кажется, ушёл бы молча. Максимум — коротко попрощался бы перед этим.

В прошлый раз я поехала с ним, оговорив условия, в которых больше всего меня беспокоила собственная безопасность. Теперь я не чувствую исходящей от него угрозы, которую возможно сама и надумала. Но надумала на базе нашего знакомства.

В прошлый раз он вёл себя иначе.

Теперь вопрос — а где он настоящий? Тогда или сейчас?

Эти мысли не отпускают меня и тогда, когда он встаёт с дивана, кивает и мы выходим на улицу. И тогда, когда мы подходим к его машине — к той самой, в которой мы ехали в прошлый раз. И тогда, когда он галантно открывает передо мной дверь, а затем обходит машину, садится рядом и заводит её.

Странно всё это. Ведь если бы он изначально познакомился со мной вот так, как общался и общается сегодня, есть немаленькая вероятность, что я сама захотела бы этого свидания.

Он подбирает ко мне ключик?

Зачем?

Пытается добиться своего не мытьём, так катаньем? Он манипулятор, лицемер?

Или же я просто нагнетаю и никак не могу поверить в простую мысль: я ему действительно всерьёз нравлюсь и он просто старается сделать так, чтобы и он понравился мне? И в то, что его уважение — не фальшь, не игра, а настоящее?

Несмотря на то, что мотор урчит, Лев почему-то не торопится ехать. Положив руку на руль, несколько секунд смотрит перед собой, потом поворачивается ко мне.

— Вы ждёте подвоха?

Вопрос обескураживает меня. Ну не мог же он читать мои мысли всё это время, что мы шли вместе? К тому же, как я, по крайней мере, надеюсь я держусь спокойно и с достоинством.

— Да, жду, — взглянув на него, отвечаю я.

— Почему?

Он чуть хмурится. Совсем немного. Его взгляд внимателен, а в тоне вопроса нет ни намёка на обиду или претензию. Он как бы просто интересуется. Или без "как бы"? Он что, действительно хочет меня понять?

— Лев, я вас не знаю. И понятия не имею, чего от вас ждать. Мне импонирует то, что вы стали общаться вежливо. Но, без обид, эта перемена и напрягает тоже.

— Никаких обид, — отзывается он. — Я понимаю, о чём вы.

— Вы теперь не общаетесь, как хам. А до этого, как я успела заметить, это было вашей нормальной формой общения.

— Я уже признал свою неправоту. Мне сделать это ещё раз?

— Не нужно, — качнув головой, отвечаю я. — Я вас услышала. Просто не могу понять природу этой перемены.

— Олеся, я думаю, что чтобы я сейчас не сказал, вы всё равно будете насторожены.

— Да, — киваю я, — именно так. Но мне интересно.

Он смотрит перед собой. Постукивает пальцами по рулю. Замирает.

— Просто изменил своё отношение к вам, — спокойно произносит он

— Это я заметила.

— Нет, — качая головой, он снова смотрит на меня. — Вы не поняли. Я не об этом. Я как раз про природу.

— Наверное, тогда действительно не поняла, — не спорю я. — Что вы имеете в виду?

— Олесь, — он коротко вздыхает, — я не умею ухаживать. Вообще. Я этого не делал никогда. Все эти цветы, которые вам так досаждали — это мой первый и пока единственный опыт.

— Вы это всерьёз? — невольно изумляюсь я.

— Абсолютно.

Мы немного молчим. Просто пытаюсь осмыслить его слова. А он думает о чём-то своём.

— У меня просто не было в этом нужды, — говорит он. — Серьёзные отношения — это то, чего я сознательно избегал. Меня всё устраивало. А к вам я отношусь серьёзно. Стал так относиться. Почему — уже объяснил. Ваше право мне не верить. Но я бы очень хотел, чтобы вы, если вам не трудно, не судили строго мои попытки просто нормально, по-человечески, познакомиться с вами поближе. Я очень стараюсь, Олеся.

Он кладёт руку на ручку переключения скоростей, сдвигает её с места, оборачивается, закидывает руку на спинку сиденья и, утопив педаль газа, принимается выезжать со стоянки.

— Мне очень хочется вам верить, — вздохнув, говорю я.

Он кивает.

— Но вы пока не можете. Это видно. Ничего страшного. Я понимаю, почему так. Только вам нечего опасаться. Я не буду вести себя, как в прошлый раз. И если вам будет некомфортно, говорите. Я сразу отвезу вас домой. Ну, или вызову вам такси. Как захотите. Но я очень надеюсь, что вам будет комфортно. И понравится этот вечер. Скажу больше — это моя цель. Договорились? — взглянув на меня, спрашивает он.

Взгляд тёплый.

— Принимается, — улыбаюсь я.

Однако разговора у нас не получается. И с каждой секундой это напрягает всё больше. Он молчит, я молчу. Он спокойно рулит, смотрит перед собой, иногда поигрывает желваками. Я, не зная, куда деть руки, то и дело заламываю пальцы, и смотрю в боковое окно или вперёд. На Льва смотрю изредка, когда любопытство становится особенно сильным. Но вообще смотреть на него я смущаюсь. Сама не знаю почему.

Он даже музыку не включает. Просто тихонько шумит мотор, просто из-за закрытых автомобильных окон иногда едва-едва слышно доносятся звуки бибиканья других автомобилей.

Мы едем сквозь город и я могла бы, конечно, увлечься красивой картиной вечерней, освещённой огнями Москвы, но мне вообще не до того. И расслабиться не получается.

Ему это тоже, судя по всему, не удаётся. Потому что остановившись в пробке перед светофором, он вдруг легонько хлопает ладонями по рулю, и следом за тем поворачивается ко мне.

Внимательно смотрит.

— Что? — посмотрев ему в глаза, спрашиваю я.

— Дурдом какой-то, — тряхнув головой, произносит он.

Усмехается. Но как-то грустно.

— Я не понимаю, о чём вы, — осторожно произношу я.

Он вскидывает над рулём руки и снова опускает их на него. Затем, увидев, что красный цвет светофора сменился на жёлтый, правой хватается за ручку переключения скоростей, и спустя секунду машина трогается с места и принимается быстро набирать скорость.

— Не врубаюсь, как так общаться, — с явной досадой тихо произносит Лев. — Будто на симпозиуме каком-то. Будто не на свидание вас пригласил, а… хуй знает, короче. Извините. Причём, что интересно… Вроде как вас должно это всё устраивать… — бросает на меня короткий взгляд, — Но… Вы же тоже — как-то не торопитесь разговаривать…

— Ну, — немного обескураженно парирую я, — вы задайте тему, и может быть нам удастся нормально поговорить.

— Да вот в том-то и дело! — усмехнувшись, восклицает он. — Я не могу задать тему! Я вообще не знаю, как общаться с девчонкой в этом… вашем формате! Правда очень стараюсь! Но, блин! — он хлопает ладонью по рулю. — Впечатление, что что ни скажу, всё, блять, будет не так!

— Опять вы материтесь, — строго произношу я.

— Да, бляха-муха! — хохочет он. — Я — матерюсь! А вы? Нет?

— Нет.

— Вообще?!

— Вообще, — и сразу поправляюсь: — Ну, практически. Скажем так: очень-очень редко.

Он набирает воздуха в лёгкие и из-за этого становится совсем громадным, а затем медленно и шумно выдыхает. Взглянув на меня, спрашивает:

— А почему?

— Что "почему"? — озадаченно спрашиваю я. — Почему не матерюсь?

— Ну да, — снова глядя на дорогу, кивает он. — Почему не материтесь?

— А зачем?

— Не надо отвечать вопросом на вопрос. Это не ответ. А мне действительно интересен ваш ответ. Только по-честному, ладно?

На пару секунд задумываюсь.

— Ну, потому что это некрасиво. Невежливо.

— Пиздец, — вздохнув, качает головой он. — И почему же это некрасиво и невежливо?

— Потому что это — грубые слова.

— Какие именно? — усмехается он.

— Матерные, — прищурившись, сухо отвечаю я.

— Ну, какие конкретно?

Он издевается?

— Вы прекрасно знаете, какие, — отвечаю я.

— То есть, вы прям боитесь их произносить, да?

— Ничего я не боюсь, — хмурюсь я. — Просто они мне не нравятся.

Снова короткий внимательный взгляд.

— Ну, вы же даже в качестве примера не можете ни одного назвать.

— А зачем?

— Заметьте, Олеся, вы уходите от ответа. И знаете почему?

— Ну и почему?

— Потому что вы его не знаете. Ответ этот. Вам просто сказали, что это плохо и вот вы это повторяете. Ретранслируете, если хотите.

— Нет знаю, — горячо возражаю я.

— Ну и почему?

— Что "почему"? Я уже потеряла нить разговора.

— Почему. Это. Плохо. Такой вопрос.

— Потому что это — ругань, Лев. Бранные слова. Вы вроде не маленький, чтобы вам такое объяснять.

— А с чего вы это взяли? Что это ругань? Вы, например, охуеть, какая красивая. И что, я ругаюсь, по-вашему?

Хмурюсь.

— Да, ругаетесь.

Усмехнувшись, он качает головой.

— Я никого не ругал сейчас.

— Хорошо, — я поворачиваюсь полубоком к нему. — Ну и почему нельзя сказать "очень красивая", а не то, что вы сказали? М?

— Потому что вы, на мой взгляд, не "очень красивая", а "охуенно красивая".

Морщусь. Вздыхаю. Смотрю в сторону. Снова вздыхаю. Он несносен. Поворачиваюсь к нему.

— И в чём разница, по-вашему?

— По-моему? — быстрый взгляд.

— Да-да, по-вашему.

— По-моему, она огромна.

— Это не ответ, — качаю головой я. — Вот, по-моему, разницы нет. Точнее, есть.

— Вы уж определитесь, — ухмыляется он.

— Она в том, — говорю я, — что если сказать "очень", то это звучит приятно. А если сказать… ну… в общем, так, как вы сказали, то…

— Неприятно? — взглянув на меня, спрашивает он.

Взгляд откровенно насмешливый.

Вздыхаю.

— Менее приятно, — чеканю я.

— Зато более искренне.

Что возразить на это я не знаю.

— Мне дико интересно, как вы трахаетесь, — вдруг произносит он.

Вроде задумчиво произносит, но я даже опешиваю. Отвыкла от того, что он вот так общаетесь.

— Вот прям дико интересно, — продолжает он. — Тоже по правилам? Которые вам кто-то когда-то навязал?

— Лев, — строго говорю я. — Вы сейчас правила дорожного движения соблюдаете?

— В целом — да, — ухмыляется он. — Но иногда — нет.

— Плохо, — говорю я, — что иногда нет.

— Почему?

— Потому что это опасно?

— Не, — качнув головой, возражает он. — Вы не поняли. Все правила, что касаются безопасности, я соблюдаю неукоснительно. Вопрос: при чём тут обсценная лексика?

— При том, — хмурюсь я. — Вы бы стали говорить с ребёнком матом? М?

Он смеётся.

— Причём здесь дети вообще?

— При том, что вы при детях наверняка, ну, я надеюсь, по крайней мере на это, не стали бы говорить матом. И получается, что вы прекрасно понимаете, что ругаться — нехорошо.

Он качает головой. Снова останавливает перед перекрёстком машину и тоже чуть поворачивается ко мне. Внимательно смотрит в глаза. Каждый его взгляд сейчас — такой. Изучающий. Чуть ли не пристальный. Но я этот взгляд выдерживаю.

Вздыхает.

— Олесь.

— Что?

— Как вы относитесь к сексу?

— В каком смысле? — настороженно спрашиваю я.

— В самом прямом.

— Если в общем?

Вздохнув, качает головой.

— Нормально отношусь. Если мы говорим о взрослых людях.

— Да вы можете не добавлять это, — говорит он. — Мы по умолчанию говорим сейчас о взрослых людях.

— И что?

— А то. Вы при детях сексом заниматься будете?

— Разумеется, нет!

— Потому что вы прекрасно понимаете, что сексом заниматься нехорошо?

— Что за чушь? — морщусь я.

— Так вы только что сказали то же самое на тему обсценной лексики. Вы же к этому аппелировали.

— Это другое, — хмурюсь я.

— Ну, разумеется, — ухмыляется он. — Слово "хуй" — означает "еловая шишка". Изначально вообще — отросток, побег. Слово "блядь", по крайней мере по одной из версий, происходит от глагола "блядити", что означало пустословить или обманывать. Привирать, иначе говоря. "Сволочь" — это это вообще глагол. Сволочь в кучу. Кстати, обсценной лексикой не является. "Шваль" — "шевалье" или, если в английском, а не в французском: "кавалер". "Мразь" — мороз. Сука — самка собаки.

— И к чему вы мне это рассказали? Не понимаю.

— Ну, вот например, — он ухмыляется: — Сука, мразь.

Вздохнув, закатываю глаза.

— Самка собаки, мороз, — весьма довольный собой, произносит он. — Вот если я бы сказал так, вы бы сочли это чем-то нехорошим? Я про "самку собаки, мороз".

— Нет.

— Ну, вот. Слово "мужик" — раньше было оскорблением в высшем обществе. И словосочетание "настоящий мужик", скорее бы обидело представителя дворянина, да или просто горожанина. Слово "пошлость" — означало что-то обыденное, скучное, неинтересное, надоевшее. И не имело никакого отношения к похабени или скабрезности.

Молчу.

— Вот скажите, — спрашивает он. — Вас слово "удочка" смущает? Или слово "удилище"?

Чую подвох.

— Нет.

— А между тем, наши древние предки называли мужской половой орган словом "уд". А слово "влагалище" — оно не от "влага", а от "вкладывать". Влагать. Не так давно речь шла о ножнах для сабли.

— И что, Лев? — покачав головой, пожимаю плечами я. — Что это вообще меняет?

— То, что вы не употребляете матерных слов не потому, что это ваш сознательный выбор, а потому, что вам когда-то сказали, что это плохо, и вы это просто приняли на веру. На самом же деле, эти слова выражают экспрессию. Неважно, как окрашенную. Не моя вина, что в вашем представлении эта экспрессия всегда окрашена негативно.

Ничего ему на это не отвечаю, и некоторое время мы молчим. Мы уже оба сидим ровно. И оба смотрит вперёд. Отличие только в том, что он ведёт машину.

— Лев.

— Да?

— И для чего вы мне это рассказали?

Секундная пауза.

— У меня впечатление, стойкое, причём, Олеся, что вы себя заперли в целом кодексе правил. Он такой огромный, что вы не понимаете, как себя вести, если этих правил нет. Просто растеряны. А я сейчас растерян потому, что не знаю всех этих ваших правил. Не понимаю, что говорить можно, что нельзя. Мне всё мерещится, что я вас могу чем-то задеть, как-то оскорбить или обидеть. Понимаете?

— Да, — на секунду поджав губы, тихо отвечаю я. — Понимаю.

— Так вот вопрос мой на самом деле такой: нафига вам это всё надо? Почему бы нам не начать общаться нормально так, как это комфортно каждому из нас? Я же вас не переделываю. Стараюсь принимать такой, какая вы есть.

— Переделываете, — возражаю я. — Вот прямо сейчас и переделываете.

— Нет, — не соглашается он. — Просто хочу стряхнуть всю эту труху. Чтобы вы расслабились наконец и мы смогли перейти на ты. И на тот язык общения, который отличается от… — вздыхает, — от этого формата "воспитательница Мальвина и дурачок Буратина".

— Это не только от меня зависит, — говорю я.

— Согласен, — кивает он. — Именно поэтому я эту тему и поднял. Инициатива, если хотите. Ну, выдохните уже, Олеся. Я вас не съем. Обещаю.