ГЛАВА 16. Дарина
От судьбы никому не уйти, — сказал он нетерпеливо. — И никто не знает, когда она тебя настигнет. Какой смысл вести торг со временем?
Когда я очутилась в закрытом клубе сразу после концерта, я впервые почувствовала себя обычным человеком. Видимо, моя паника обострялась из-за того, что я постоянно была закрыта в четырех стенах. Как в доме брата, так и у Макса. Когда увидела Андрея, почему-то вся настороженность, вызванная разговором с тем Данилой Петровичем, куда-то испарилась. Я ощутила, что соскучилась по брату. Верно говорят — кровь не вода. Есть в этом что-то необъяснимо верное. Он обнял меня, и как-то стало внутри тепло и спокойно. По объятиям можно понять — кто и как к тебе относится, и я ощущала на физическом уровне — Андрей меня любит.
— Хорош тискать мою жену — я ж твою не тискаю.
— Не хватало.
— Ну как? Убедился? Цела и невидима. Теперь поставь на место.
— Цела и невредима? — посмотрел мне в глаза своими темно-карими, и я кивнула, с облегчением улыбаясь. — Этот поганец не врет? Или открутить ему уши?
— Смотри, чтоб я тебе не отгрыз что-то более ценное, чем уши.
— Фу, Зверь. Не думал, что ты настолько не брезгливый.
— Нет. Я как раз ужасно брезгливый и то, что ты подумал, скорее, оторвал бы.
— Моя жена будет на тебя очень зла. Поверь, в ярости моя кавказская женщина страшнее любой ядовитой змеи.
Я смотрела то на одного, то на другого и понимала, что эти двое совершенно не враги, как мне рассказывали. Они по-настоящему родственные души, и эти словесные перепалки — от них веет теплом, не сарказмом или ядом.
— Так я ж о пальцах. Ты еще и пошлый.
— Я тоже о пальцах… а ты о чем подумал?
Они расхохотались, и я вместе с ними неожиданно для себя. Мы сели за уютный столик, отделенный от других гостей клуба. Было немного непривычно оказаться в столь людном месте, давала знать о себе давняя нелюбовь к большим сборищам людей. Но мне нравилось здесь. Нравилось выйти из дома и из обстановки, в которой я чувствовала себя пленницей. Пока мы ожидали заказ, к Лексе подходили поклонники и просили автограф. Она грациозно подписывала диски, флаеры. Такая хрупкая и юная рядом с Андреем. Такая вся маленькая, худенькая. Но видно, что любит его до умопомрачения. Глаз с него не сводит.
Такая интересная пара они. Мой брат очень сдержанный, и она говорливая, веселая. Лекса постоянно о чем-то меня спрашивала, что-то рассказывала, смешные ситуации с концертов, казусы с поклонниками. Я уже давно столько не смеялась. Потом мужчины ушли куда-то, я так поняла — что-то обсудить. Что-то не для наших ушей. Лекса бросила настороженный взгляд на мужа и на Максима, но возражать не стала, как, впрочем, и я.
— Я просто удивлена, как ты решилась вернуться домой? Тяжело тебе там?
Александра отпила шампанское из бокала и посмотрела на меня. И я тут же вспомнила обещание, данное Максиму. Кивнула, ковыряясь в тарелке.
— Все в порядке? Ты справляешься?
— Да. У нас все хорошо.
Черт. Максим, почему ты оставил меня, я не знаю, что отвечать и что говорить. Кажется, мы дружили, и я была с ней откровенной, а теперь? Что я ей вообще рассказывала и доверяла ли?
— Та ладно, хорошо? Ты серьезно? Разве с этим маньяком может быть все хорошо? Мне кажется, с ним может быть как угодно. Но не хорошо. Тем более после такой долгой разлуки между вами.
Глаза Лексы блестели, и она загадочно на меня посматривала.
— А как должно с ним быть? — растерянно спросила я и отложила вилку.
Александра перестала улыбаться, видимо, понимая, что, кажется, сказала что-то не то.
— Знаешь, когда-то я увидела вас обоих впервые. Не помню, на какой из вечеринок это было, или вы приезжали к Андрею, но я помню, что мне показалось, что от вас в разные стороны разлетаются электрические разряды. А еще, что вы оба прошиты невидимой красной ниткой и намертво прилеплены к друг другу.
Как странно… хотя, может быть, он заставлял меня играть эту роль для всех вместе с ним.
— Ты смотрела на него глазами одержимой, повернутой на нем сумасшедшей. Не все так умеют.
— Одержимой?
— Да, совершенно одержимой и влюбленной до безумия… впрочем, он смотрел на тебя точно так же.
А потом тихо добавила.
— И сейчас смотрит. Макс все то время, что ты была в коме, проводил у твоей постели. Иногда по двадцать четыре часа в сутки.
Андрей и Максим как раз вернулись с улицы, и в этот момент к моему мужу подошла какая-то женщина. Она неожиданно повисла у него на шее, расцеловала его в щеки. Высокая. Стройная. Какая-то жилистая с большой грудью и крутыми ягодицами, с пышной блондинистой шевелюрой.
— Я думала, в этом клубе есть селекция, и вульгарных шалав сюда не впускают.
Сказала Лекса и нахмурила тонкие аккуратные брови. Кажется, она решила, что мне все это не нравится… но я сама еще не понимала, что именно сейчас чувствую. Однозначно, она меня раздражала. Все в ней. Начиная с прически и заканчивая роскошным телом. По сравнению с ней, я — плоская доска.
— Ну вот, дамочка навязалась за наш столик. Даже обе.
Когда мужчины подвели к нашему столу двух женщин, я поняла, что они сестры, либо они просто очень между собой похожи. Блондинка висла на руке моего мужа и буквально терлась о его локоть своим пятым размером в глубоком декольте.
— Дарина, Лекса, позвольте вам представить Инессу, мою давнюю знакомую и довольно известную актрису и танцовщицу. Мы познакомились в Венеции на открытии европейского фестиваля кино.
"И ты трахал ее все то время" добавила про себя я и вдруг ощутила укол в области груди, очень резкий и болезненный, особенно кололо, когда грудастая блондинка стискивала локоть моего мужа и улыбалась полными губами, явно довольная этой встречей. Как, впрочем, и он. Еще бы не радоваться, когда ее грудь буквально впечатывается в его руку.
— О да, это было неповторимое время, Максииим, — потянула вторая и тоже улыбнулась. — Я сестра Инессы. Правда, я чуть младше и не актриса. Но развлекаемся мы всегда вместе. Этот клуб одно из самых престижных мест в городе. У вашего мужа по-другому не бывает.
— А то. У меня всегда все самое лучшее и престижное, — и… посмотрел в ее декольте, а у меня вся краска к щекам прилила. Захотелось его как минимум пнуть. Ногой. Потому что Инесса хлопала длинными ресницами и многозначительно смотрела на моего мужа. Видимо, Лексе эти вульгарные девки надоели, и она утянула Андрея танцевать. Сестры мгновенно оживились, они начали спорить — кто из них потанцует с моим мужем. А мне захотелось выщипать патлы им обеим. По очереди. Потому что он явно наслаждался происходящим и лыбился, как чеширский кот, развалившись на стуле напротив меня и потягивая свой коньяк, глядя мне в глаза изучающим взглядом.
— Ой, вы знаете, ваш муж превосходно танцует. Я украду его у вас совсем ненадолго. Вы позволите?
— Конечно. Вы даже можете украсть его надолго, — улыбаясь ответила я и откинулась на спинку стула. — Я разрешаю. Развлекайтесь.
Но когда они ушли, я не удержалась и посмотрела им вслед… особенно на его руку у нее на талии. Желание сломать ему пальцы возникло неожиданно и очень навязчиво запульсировало в висках.
Оказывается, я только что подписала себе приговор на пытку, потому что, когда она приподнялась и что-то зашептала ему на ухо, он улыбнулся ей своей невыносимой улыбкой. Я стиснула вилку с такой силой, что погнула ее.
Максим резко привлек ее к себе и склонился к шее, повернул женщину ко мне спиной и посмотрел на меня, словно ожидая моей реакции, медленно провел кончиками пальцев по ее руке, и она прогнулась навстречу, прижимаясь к нему еще сильнее. Каким-то непостижимым образом я почувствовала, как эти нервные и длинные пальцы касаются меня самой. Непроизвольно сжала вилку еще сильнее, когда увидела, как его губы скользят по впадинке на плече партнерши, точнее, в миллиметре от нее. Он продолжал смотреть на меня, словно показывал мне, какую власть имеет над ней. И я понимала, что, если Максим захочет, он отымеет эту девку прямо здесь на лестнице или в туалете, или еще где-то, где пожелает. Ее и сестру, и не важно кого. А они умрут от счастья стоять на коленях и ублажать его.
Мне казалось, что он демонстрирует мне — от чего отказываюсь я сама, когда отвергаю его, и волна ярости поднялась изнутри вместе с этой колющей болью, чье название я уже прекрасно осознала — ревность. Жгучая и невыносимо острая. Особенно когда увидела лицо этой Инессы, как закатились ее глаза от чего-то, что он прошептал ей на ухо. Да, Максим не сделал ничего такого. Ничего из того, что могло бы оскорбить его жену, но мне хватило и этой сцены, чтобы от жгучего гнева зарделись щеки и начали дрожать руки. Вот так он их соблазнял, и я ничем от них не отличаюсь. Вот так он заставляет их делать то, что он хочет. И я бы не удивилась, если бы узнала, что он мне изменял… может быть, даже с этой Инессой.
Почему-то опять возникло едкое чувство презрения к себе в прошлом. Словно там я была бесхребетной овцой, которой управляли, как хотели. И на закланье она тоже шла добровольно. Себя в прошлом я называла "она". Мне казалось, что это совершенно два разных человека, и я никак не могла быть ею. Смотреть и дальше, как мой муж соблазняет белобрысую, мне не хотелось, как и чувствовать эти болезненные уколы под ребрами, от которых сводило скулы и пальцы сжимались в кулаки. Но запасного выхода я так и не нашла, заблудилась в коридорах, можно сказать, в трех соснах. Оказалась на лестнице, ведущей наверх. До меня здесь кто-то побывал и здесь воняло табачным дымом. Я распахнула настежь окно и, медленно выдохнув, наклонилась вперед, опираясь на ладони и всматриваясь в полумрак, едва освещенный прожекторами с другой стороны здания. Зря я куда-то с ним поехала, нужно было не принимать никаких условий игры, настаивать на своем, поговорить в конце концов с Андреем.
И что? Куда ты пойдешь? На улицу? Ты целиком и полностью зависима от них, даже твои документы у твоего мужа. Ты никто без этой семьи. Ты сирота и детдомовка. Нужно немного остыть, начать делать что-то правильное, вести себя как-то иначе. Ведь из каждой ситуации есть выход. Я его найду.
Издалека доносилась музыка, по-прежнему какая-то медленная, и я подумала о том, что мой муж наконец-то забыл обо мне и нашел себе иное развлечение.
— Надоела толпа?
Вздрогнула, но не обернулась. Но внутри появилось странное ощущение радости. Совершенно неуместное и идиотское. Нашел меня. Можно было даже не сомневаться, что нашел бы так или иначе, даже если б ушла отсюда. Оставил тех сучек и пришел ко мне… наверное, я более интересный квест.
— Все надоело, — ответила очень тихо, напрягаясь все больше, потому что теперь он стоял за моей спиной так близко, что я чувствовала его дыхание в свой затылок.
— Надоело смотреть, как я танцую с другой, Даринааа?
Господи. Почему он даже мое имя произносит так, словно я уже лежу под ним с раскинутыми в стороны ногами? Тронул мое плечо и прошелся кончиками пальцев вниз по руке, вызывая дикое стадо мурашек.
— Ты ведь хотела, чтоб я так же прикоснулся к тебе? — вкрадчиво, тихо, щекоча шепотом мою шею. И меня ведет то ли от выпитого шампанского, то ли от этой невыносимой близости и его запаха. Он ведь охотится на меня, как самый настоящий хищник, преследует, ставит ловушки. Максим слишком опытный и знает, какую из своих дьявольских уловок применить ко мне в тот или иной момент. Даже сейчас, стоя за моей спиной, он прекрасно понимал, как это волнует — не иметь пути к отступлению, быть зажатой им здесь без возможности убежать.
И его присутствие одновременно пугает и сильно возбуждает. Сводит с ума, как и всех женщин, к которым он приближается. Мне кажется, рядом с ним стирается все: возраст, принципы, вероисповедание. Он словно змей искуситель вытягивает самые грязные и порочные желания наружу. Потому что мне, да, хотелось, чтобы он прикоснулся, и это было поражение… я, кажется, скоро совсем не смогу сопротивляться, у меня закончатся остатки силы воли, и я превращусь в покорное сходящее с ума от похоти животное… такое же, как и он.
Пальцы скользят все ниже по плечу, вперед к ключицам, ласкают мою шею.
— У тебя все такая же нежная кожа. Шелковая на ощупь, гладкая. Каждый раз, когда я прикасался к тебе, ты покрывалась именно такими мурашками, и твое дыхание учащалось, как и сейчас.
Прерывистый хриплый шепот проникает ядом под кожу, завораживает, посылая электрические импульсы удовольствия по всему телу, словно каждое его слово ласкает его, дразнит, мучает. У меня начала кружиться голова, и я впилась в подоконник.
— Ты всегда была такой отзывчивой, и мне нравилось… нравилось доводить тебя иногда быстро, иногда безумно медленно.
Все тело наливалось томлением, и его слова погружали меня в какой-то транс адского возбуждения, не поддающегося контролю. Никогда больше… о боже, как же невыносимо звучит его голос… никогда больше не буду пить столько шампанского. Он ведь манипулирует мной, моим сознанием, моим телом… как он это делает? Это какое-то наваждение. Я сама не поняла, как его пальцы потянули вниз змейку на моем платье, расстегнули лифчик и высвободили грудь. У меня закатились глаза, когда ночная прохлада коснулась сосков, и я услышала его тихий стон себе на ухо.
— Да, малыш, позволь показать тебе… какая ты невыносимо чувствительная до сих пор.
Все так же кончиками пальцев очерчивая полушария грудей, а у меня соски сжались до боли и до адской пульсации между ног.
— Нет.
Резко развернулась и уперлась руками ему в грудь.
— Отпусти меня. Я хочу уйти. Уехать отсюда.
Это было похоже на истерику, меня било крупной дрожью, и я просто не могла спокойно находиться рядом с ним.
— Почему? — его голос все так же спокоен и вкрадчив, удерживает меня за талию и ласкает пальцами голую спину, вверх и вниз по позвоночнику, не успокаивая, нееет, раздражая еще больше. Я схватилась за лиф платья, пытаясь натянуть его вверх, но он перехватил мое запястье и завел руку мне за спину, сдавил там обе руки сильной ладонью, как тисками.
— Боишься не устоять перед соблазном? Боишься, что я увижу, что ты меня хочешь?
Да. Я боюсь. Я не просто боюсь, меня колотит от понимания, что если сдамся, если позволю ему, то превращусь в жалкое подобие человека, превращусь в его куклу. Попыталась вырваться, и лиф платья сполз еще ниже на самую талию, и я увидела, как он смотрит на мою грудь. Ненавижу его глаза… ненавижу, потому что у мужчины не может быть и не должно быть настолько красивых глаз. Чудовищно красивых с поволокой, с тяжелыми веками под бахромой длинных ресниц. И этот цвет ядовито-синий, неестественный, убийственно синий. И он вкладывал в этот взгляд так много, так невозможно много порока, что меня трясло, и я медленно погружалась в их вязкую глубину. Максим имел слишком ослепительную внешность. Таких мужчин можно увидеть лишь в глянцевых журналах или по телевизору и то так же редко, как падающую с неба звезду. Мучительная красота, лишающая возможности оторвать от него взгляд, заставляющая впадать в ступор и любоваться, ощущая трепет во всем теле. Я не видела ни одного недостатка… и да, я их искала. Я буквально мечтала найти хотя бы что-то отталкивающее, неправильное, обычное… но нет. Словно его создал сам дьявол по своему подобию. Сплошной секс во всем — в линии черных бровей, в густых непокорных волосах, в изгибе губ, в этой ухоженной щетине. Все они там снаружи мечтали быть на моем месте… мечтали, чтоб он их трахнул хотя бы один раз. Я все это видела. Не слепая и не идиотка. Но я не хотела быть одной из них. Не хотела, как в прошлом, становиться на все согласной раболепно преклоняющейся тряпкой, ползающей у его ног. Не хотела ради его любви соглашаться на все… хотя нет. О какой любви я вообще думаю. Он на нее не способен. Звери умеют только удовлетворять голод, жажду и желание совокупляться. Такие обычно любят только себя, самоуверенно и напыщенно. Если бы он любил меня, то не насиловал бы и не бил, не превратил бы в онемевший синий от побоев кусок мяса. Ведь я это видела своими глазами.
Но ведь не помнила? Ведь никто больше мне не говорил об этом… а что если мне солгали? Нет, зачем им мне лгать. Это все правда… я ведь чувствую, что это правда. В этот раз не будет так, как хочет он. Не стану я раболепно падать на колени, не стану поддаваться соблазну, он не сможет со мной…
В эту секунду его ладонь накрыла мою грудь, и губы приблизились к моим губам.
— Сердце выскакивает, да? Колотится о мою руку… когда-то ты говорила, что тебе больно от того, как сильно ты меня хочешь. И я, как истинный садист, хочу причинить тебе эту боль снова…
Выдыхает мне прямо в губы, щекочет горячим дыханием, отбивает напрочь всю силу воли, сжигает ее в ничто. И я дышу его короткими и частыми выдохами с терпким запахом сигарет и виски, с запахом его дыхания. Распрямил ладонь и потер самый кончик соска, мой рот непроизвольно приоткрылся, и глаза затянуло поволокой. Внизу живота стало невыносимо тяжело, и между ног словно обожгло раскаленным железом.
— Даааа, вот так, маленькая. Ты всегда бурно отзывалась на ласку. Начинала дрожать, если я сдавливал твой сосок сильнее и просовывал руку тебе между ног. Под мокрые трусики.
Максим смотрел мне в глаза и тихо шептал, поглаживая сосок, царапая по нему ногтем, обводя его вокруг по ореоле и чуть сжимая:
— Тебе ведь хочется, чтобы я сейчас потрогал тебя совсем в другом месте. Там внизу, где так горячо. Хочешь мои пальцы в себе, малыш?
Да, я хотела. Я так адски этого хотела, что меня и в самом деле трясло, зажатая им, с заведенными за спину руками, изогнутая навстречу ласкающей ладони. Его пальцы трогали, покручивали то один сосок, то другой, то сдавливали, то нежно растирали. И меня разрывало от адской жажды, я смотрела как загипнотизированная на его губы, тяжело дыша и отдаваясь бешеной пульсации во всем теле. Смотрела на его рот, и мне до дикости хотелось, чтобы он вгрызся им в мои пересохшие губы, чтобы ворвался языком, почувствовать его скольжение у себя во рту.
— Хотела бы, чтоб я обхватил твой сосок губами, малыш, хотела бы ощутить, как он сжимается еще туже у меня во рту? Как я прикусываю его зубами?
Мое тело охватило лихорадкой, я уже мысленно видела, как он целует мою грудь и как я выгибаюсь навстречу его губам. По телу прошла первая волна кипятка. Щеки запылали так сильно, словно мне надавали пощечин. Теперь, когда он сжимал мои соски, они стали еще чувствительней, и я вздрагивала и коротко выдыхала каждый раз, когда его пальцы сжимали и перекатывали самые кончики. Тянули на себя. Боже, что со мной происходит? Он ведь еще не целовал меня… он просто трогает мою грудь, а меня всю подбрасывает так, словно я в самом пекле яростного секса… Господи, я ведь не знаю, что значит быть в самом пекле… Но он покажет, он опустит меня в кипящее масло своей дьявольской похоти и разврата. Я даже в этом не сомневалась. Возбуждение становилось настолько невыносимым, что в очередной раз, когда Максим сдавил мой сосок, я застонала, и он зарычал мне в губы в ответ.
— Попроси… и я дам тебе все, что ты захочешь. Попроси, Дашааа, скажи — пожалуйста, Максииим.
— Нет, — истерическим выдохом ему в рот.
— Не попросишь, чтобы я довел тебя до оргазма, малыш?.. Ты ведь уже на грани. Всего лишь одно слово. Я ведь знаю, какая ты мокрая, как судорожно сжимается твоя дырочка и твой клитор. Я бы сейчас жадно лизал его, обхватывал губами и исступленно сосал, пока ты орешь мое имя.
Я уже не дышала, я всхлипывала, и над губой выступили капли горячего пота. Меня трясло всем телом, а влага намочила внутреннюю сторону бедер. Нееет, ему не надо меня насиловать… он мог заставить… он мог вот так вот брать одними словами. И это тоже насилие, черт бы его побрал. Максим провел языком по моим губам, заставляя взвиться всем телом, чувствуя неумолимо приближающийся оргазм и не имея никакой возможности сопротивляться.
— Поддеть там внизу языком, вот так, — наклонился и лизнул мой сосок, ударил по нему языком и обвел вокруг, мои глаза непроизвольно закатились, и я запрокинула голову назад. Не надо… это так невыносимо, я не могу. — Жадно и долго вылизывать тебя, моя девочка, пожирать твои спазмы, трахать твою сладкую дырочку пальцами и языком, и снова сосать твой ноющий клитор, прежде чем войду в тебя членом. Чтобы билась подо мной и хрипела, срывала горло от наслаждения. Хочешь, чтоб я сорвал тебя… прямо сейчас… вот так.
Я ощутила его горячий рот на своей груди, бешено трепещущий на соске язык и первые тянущие движения рта, и точка невозврата была пройдена с громким гортанным стоном. Быстро и неконтролируемо меня накрыло, клитор задергался между складками мокрой плоти без единого прикосновения, судорожно сокращаясь, сбивая меня с ног, вырывая громкий стон изнеможения, и я, откинув голову назад, содрогалась в оглушительно остром оргазме. А он жадно кусал мои соски, продлевая это безумие, эти постыдные конвульсии, сжимая все так же мои руки и не давая упасть. Потом наступила тишина, в которой было слышно лишь наше общее дыхание. Мои щеки взмокли от слез, и я боялась открыть глаза. Меня шатало от стыда и от понимания, что я унизительно кончила только от того, что он ласкал мою грудь. Даже не целовал и не брал меня. Мое тело… оно меня предало. Как и мой разум.
— Посмотри на меня, малыш… открой глаза.
Я отрицательно покачала головой.
— Уходи. — сквозь зубы, чтоб не разрыдаться от унижения. Какая же я убогая идиотка. Такая вся жалкая, ничтожная. Неет, ничего не изменилось, я как была его подстилкой тогда, так и осталась ею сейчас.
— Не стыдись меня. Твое тело просто очень чувствительное… а я слишком хорошо его изучил.
Что за адскую власть он имеет надо мной, во что я превратилась рядом с ним, что еще он заставит меня сделать всего лишь силой своего голоса? Он просто манипулирует мной, как хочет. Это ужасно. И я просто отвратительна.
— Уходи, — прокричала и приоткрыла глаза, — убирайся, не прикасайся ко мне больше никогда.
Он не ожидал, и его руки разжались, и я чуть не упала, хватаясь за подоконник и натягивая платье, лихорадочно пытаясь его застегнуть и, конечно же, безуспешно.
— Что за истерика? Чего ты стыдишься?
— Всего, — выпалила уже не сдерживая слез. — Всего стыжусь. Рядом с тобой.
— Это просто этап привыкания. Я твой муж, я видел тебя всю. Я трогал тебя везде. Я трахал тебя везде.
— Это было в прошлом. Сейчас я этого не хочу. Мой разум не хочет тебя. Мое сердце не хочет. Душа не хочет. А тело… да, это просто насилие. Похоть. Ты пробуждаешь во мне похоть, как и в любой самке, которую совращаешь. Ты лжешь и мне, и себе. Потому что я не хочу тебя. Потому что мою душу тебе не совратить никогда.
Наверное, это было слишком, потому что Максим отшатнулся и сильно побледнел. Словно я ударила его в солнечное сплетение, и ему перекрыло кислород… или мне кажется? Я уже ополоумела рядом с ним. Но я не могла замолчать, меня все еще трясло отголосками унизительного экстаза. И я несла какую-то эмоциональную ерунду, рыдая в истерике и презрении к себе.
— Ты хочешь от меня этого? Вот так, как сейчас? Голый секс? Это тебе нужно? Так и скажи — я раздвину ноги и дам тебе, лишь бы знать, что отпустишь рано или поздно. Но ты хочешь большего. Нету большего у меня для тебя. Я не счастлива здесь. Мне плохо рядом с тобой. Меня давит и душит, когда ты близко.
— Заткнись, — рявкнул так громко, что у меня заложило уши.
Не замахнулся, но дернулся в мою сторону, и я замолчала, глядя в миг потемневшие глаза.
— Я все понял.
И вдруг схватил меня за горло и впечатал в стекло. Неожиданно подняв и усадив на подоконник болезненным рывком, заставившим закашляться и втянуть судорожно воздух. Глаза уже не горели голодом, они сжигали меня адской яростью.
— Пусть так. Пусть это будет только твое тело. Мне насрать на твою душу, к дьяволу ее. И сердце к такой-то матери. Потому что его там, наверное, уже давно нет. Но я был первым и буду последним, кто тебя трахал. Запомни это хорошо раз и навсегда. Никто к тебе больше не прикоснется, даже если ты мне надоешь. Никуда я тебя не отпущу — разве что на тот свет. Из моего дома ты уйдешь только в гробу, Дарина.
Я задыхалась от его хватки и пыталась разжать его пальцы, но это было бесполезно. И мне стало по-настоящему страшно — на меня смотрели глаза психопата, невменяемый взгляд, дикий. Ни одного сомнения в серьезности сказанных им жутких слов у меня не возникло.
— Значит, вот так ты удерживал меня рядом с собой — под страхом смерти?
Прохрипела ему в лицо.
— Ты готова была умереть, лишь бы не оказаться вне досягаемости моего дыхания… и судя по всему, ты таки умерла. Та ты. Ее больше нет. Но я настолько одержим тобой, малыш, что я согласен даже на суррогат. Согласен, дьявол тебя раздери, Даринааа.
Прислонился лбом к моему лбу и разжал пальцы.
— Поехали домой. Вечеринка окончена.