36

На входе нас обыскивают шкафоподобные охранники в чёрных костюмах. Я боюсь их прикосновений, но мужчины оказываются очень вежливыми, аккуратными и лишь слегка касаются одежды.

Саша говорит им: «Александр Павлов и Юлия Воронина к Владимиру Алексеевичу. Мне назначено».

Нас пропускают. Сашка сильнее сжимает мою руку.

— Не трясись, — произносит он в лифте, — я сам сперва поговорю с папой. Всё будет хорошо. Ладно?

Я киваю.

— Ты ж никуда не убежишь?

Я мотаю головой. Уже и не понимаю, чего он так серьёзен и сосредоточен. И почему так переживает за меня. Это ж не я с отцом иду разговаривать.

Да и странные какие-то у Павлова отношения с отцом. Из-за чего тут нервничать? Хотя, может, они поссорились. А Сашка мне предложение сделал. Теперь вот хочет с родителем познакомить.

Ой, мамочки… А если его папа меня не одобрит? Что тогда делать?

Дверцы лифта расходятся, и мы оказываемся в просторной светлой приёмной с большими кожаными креслами и огромным окном во всю стену, из которого открывается прекрасная панорама столицы.

С другой стороны приёмной находится дубовая дверь с золотистой табличкой «Гейзман Владимир Алексеевич», ниже, более мелким шрифтом — «генеральный директор…», а дальше следует какая-то аббревиатура. Я её не читаю, искоса кидаю взгляд на очень красивую, ухоженную секретаршу за большим угловым столом слева от двери.

Девушка вскидывает вопросительный взгляд на Сашу. Затем, похоже, узнаёт его и хмурится. Ничего себе у них тут нравы, даже секретарша осуждает Сашкину ссору с отцом.

Павлов сажает меня в одно из кресел, самое первое от лифта и целует мои заледеневшие пальцы.

— Посиди здесь пока, ладно? — вполголоса говорит он. И просит с нажимом: — Не ходи к нему, ладно? Я сам сначала с ним поговорю. Договорились?

Я киваю. Договорились. Зачем мне вообще идти к незнакомому человеку? Вот Саша сначала сам с ним разрешит свои вопросы, а потом и нас будет знакомить.

Павлов подходит к секретарше, и я слышу, как они спорят. Становится неловко. Я не хочу подслушивать, это семейные дела, отхожу к окну. Встаю вполоборота и замечаю, что секретарша заходит в дверь с табличкой. И Павлов следом за ней.

Пусть у него получится разговор с отцом. Прошу Вселенную. Я за Сашку переживаю.

Москва с такой высоты кажется очень далёкой и маленькой. Совсем не страшной. А человечки и машины на улице прямо как игрушечные.

— Тамара? — доносится до меня незнакомый голос.

Я оборачиваюсь. В приёмной появился ещё один человек. Совершенно лысый мужчина. На нём тёмно-серый явно дорогой костюм. На запястье блестят часы, когда мужчина вскидывает руки к лицу и закрывает глаза ладонями.

Затем убирает руки и снова смотрит на меня. Зажмуривается, потом трясёт головой. Как будто я зелёная фея, вдруг привидевшаяся ему в привычной обстановке офиса.

— Тамара? — снова спрашивает мужчина и делает несколько шагов ко мне.

И тут до меня доходит вся глупость ситуации — человек просто обознался.

— Нет, — отвечаю ему, — я не Тамара. Меня зовут Юля. Воронина.

— Извините, — улыбается смущённо мужчина. — Ну конечно. Я ошибся. Просто вы очень похожи на одну женщину, которую я когда-то знал… Ещё раз извините. — он подходит совсем близко и протягивает мне руку: — Валентин Провальский. Совсем забыл о манерах.

Он снова улыбается, но во все глаза смотрит на моё лицо, так, что уже спустя пару секунд мне самой становится неловко. И чего он так пялится? Как будто привидение увидел? Или влюбился? Ага, с первого взгляда. Эти прожжённые московские бизнесмены постоянно влюбляются в провинциальных дурочек. Типа меня.

Впрочем, для меня этот дядечка староват. Даже не считая его крутой, брюсвиллисовской причёски, мужчине уже хорошо за сорок. Если не пятьдесят. Да он мне в отцы годится!

Улыбаюсь и пытаюсь вытащить свою руку из захвата. Но потенциальный ухажёр держит крепко. Тогда я решаю огласить ему свой статус.

— Я пришла со своим женихом. А вот и он, похоже…

Мы с мужчиной одновременно поворачиваемся к двери с табличкой, за которой начинает нарастать шум. Я отчётливо слышу громкий голос Павлова, которому вторит другой, незнакомый, но тоже очень громкий.

— Какая ещё дочь?! — в этот момент дверь открывается, и до меня долетает вопрос, заданный, похоже, отцом Саши.

Пользуясь шумом, я выдёргиваю руку из ладони незнакомца. Тот оборачивается на меня. Но я смотрю на хмурого взбешённого Сашу, который быстрым шагом направляется ко мне, и выскочившего за ним следом мужчину. Этот тип тоже разъярён. Похоже, всё-таки поругались.

Сердце резко подскакивает и прячется в районе пяток. Кажется, Сашин отец вовсе не рад известию о нашем обручении.

Они быстро приближаются к нам. Секретарша, последней показавшаяся из кабинета, замирает возле своего стола, но также не сводит в меня взгляда.

— Кто? Она? — спрашивает идущий перед Сашей мужчина, кажется, тот самый Гейзман, хозяин кабинета и генеральный директор чего-то там. — Эта?

— Да, — кивает Павлов. Он сейчас выглядит странно неуверенным.

Гейзман подходит ко мне почти вплотную и буравит презрительным взглядом.

— Так, говоришь, ты моя дочь? — вдруг спрашивает он.

И я тут же качаю головой.

— Нет, — откуда он взял такую глупость?

И тут до меня доходит…

Вечеринка у Тужинских, Стелла, предлагающая мне немного разыграть одного из гостей, наврав ему, что я дочь какого-то банкира…

— Извините, это какая-то ошибка, — я пытаюсь протиснуться между тремя мужчинами, плотно обступившими меня.

Воздуха не хватает, кажется, что я вот-вот задохнусь. Мне срочно нужно покинуть это ужасное место. Мне нужно на улицу. Я не могу дышать!

Я вырываюсь, бегу, но чувствую, что остаюсь на месте.

— Ты никуда не уйдёшь, пока не объяснишь мне, что, чёрт возьми! происходит, — Павлов шипит, и, обернувшись на него, я ужасаюсь — я не знаю этого человека, я его никогда раньше не встречала.

В синих глазах этого незнакомого Павлова подписан мой приговор. Это конец. Всему и всего.

Павлов кричит мне что-то ещё, ему вторит Гейзман. Только мой новый знакомый Провальский молчит, он внимательно и задумчиво смотрит на меня. Я даже не вижу презрения или осуждения в его взгляде. Впрочем, всё равно. Ведь и слов я тоже совсем не слышу. Меня окружила потрясающе спокойная тишина. Как будто я нырнула в моё любимое Чёрное море, тёплое и солёное. Здесь, на глубине — тишина и спокойствие, все проблемы остались на далёком берегу.

Но меня кто-то трясёт, и я вынуждена вынырнуть на поверхность. Чтобы услышать те самые слова, которых слышать так не хочу.

— Прости! — говорю громко, перекрикивая обоих мужчин. — Я обманула тебя. Мне очень жаль.

— Но зачем? — Павлов зол, он не понимает моих мотивов. Значит, придётся объясниться, чтобы уйти отсюда.

Говорю чётко, понятно и по существу. Короткими рублеными фразами.

— Я работаю уборщицей у Тужинских. — вижу, как кривится Саша при слове «уборщица», но это уже не имеет значения. Всё и так кончено, мне не нужно себя щадить. — Стелла обещала рассказать матери, что я пролила вино на персидский ковёр, если я не совру тебе, что мой отец — какой-то банкир. Меня бы точно уволили. Тужинская дала мне красивое платье, чтобы ты поверил, что я вашего круга. А потом… Потом всё пошло не так, я влюбилась в тебя и боялась рассказать правду… Ещё раз прости. Мне очень жаль.

Все трое стоят, замерев, то ли от моей наглости, то ли от удивления, что какая-то уборщица посмела обмануть сильных мира сего. Пользуясь одолевшим мужчин ступором, я беспрепятственно огибаю их и спешу к лифту.

Скорее, скорее, пока никто не опомнился и не начал меня оскорблять. К счастью, дверцы кабины тут же открываются, и я прячусь внутри. Последнее, что я вижу, прежде чем навсегда оставить это место, презрительное лицо Гейзмана, задумчивое Провальского и Сашину спину. Он даже не захотел взглянуть на меня на прощание.