45

Мнения разделяются: мама считает, что мне ни в коем случае не следует идти на ужин, а Виктор, наоборот, советует познакомиться с биологическим отцом.

Вернувшимся из школы ошарашенным близнецам приходится обедать в своих комнатах, потому что родители ругаются. Первый раз в моей жизни.

Я тоже поднимаюсь к себе, и Джек просачивается за мной. Мы все, не сговариваясь, решаем переждать бурю на втором этаже, подальше от эпицентра.

Я выбираю сериал, надеваю наушники и вытягиваюсь на кровати вместе с Джеком. Успеваю посмотреть пару серий, прежде чем пёс начинает вилять хвостом, реагируя на кого-то за дверью.

Вынимаю наушники и прислушиваюсь.

— Можно войти? — голос отца и осторожный стук.

— Заходи, пап! — кричу ему и отодвигаю ноутбук в сторону. Затем, подумав, перекладываю его на стол.

Виктор осторожно садится на краешек кровати и только открывает рот, как снова раздаётся стук в дверь. Джек тут же спрыгивает на пол с противоположной от двери стороны, и мы понимаем, что пришла мама. Её мнение обладает непререкаемым авторитетом, а она категорически против собак в кроватях.

Мама сначала приоткрывает дверь, затем, увидев нас с Виктором, спрашивает:

— Можно и мне к вам?

И, не дожидаясь ответа, опускается с другого края. Я сажусь между ними и показываю руками, чтобы они подсели поближе, затем обнимаю обоих родителей.

— Мам, пап, я вас очень-очень люблю, и, если вы не хотите, то никуда не пойду. У меня есть отец, и ещё один мне не нужен.

По тому, как сильно Виктор стискивает меня в объятиях, понимаю, что для него мои слова много значат. И для мамы тоже.

Это момент единения и откровенности. И я понимаю — он лучший, чтобы во всём признаться. Поэтому рассказываю о своей работе у Тужинских, о ковре и угрозах Стеллы, опускаю только Сашу… Не знаю почему, но о нём говорить я пока не могу. Не могу физически.

Теперь уже родители меня обнимают, утешая, поддерживая.

Джек выглядывает из-под кровати и тоже кладёт морду мне на колени…

В две минуты восьмого я стою у кафе, где мы договорились встретиться с Провальским. Он уже на месте. Сидит за дальним столиком и машет мне рукой, привлекая внимание.

— Привет, рад, что ты пришла, — он встаёт, чтобы пододвинуть мне стул.

— Спасибо, — я смущаюсь. Павлов тоже так делал… Чтобы не вспоминать ненужное, сосредотачиваюсь на Валентине. — Вы давно ждёте?

— Давай сразу договоримся, что будем говорить друг другу «ты»? Я всё-таки твой отец.

— Хорошо, я попробую, — улыбаюсь. Попробовать мне не сложно. Сложнее воспринимать его как своего отца.

Ужин проходит спокойно. Провальский вежливый и предупредительный. Он не давит, не требует особого отношения. Расспрашивает обо мне, рассказывает о своей жизни, показывает фото жены и дочери. Мне с ним легко и интересно. Думаю, мы сможем подружиться.

Излишнее любопытство он проявил только к причине моего отъезда из Москвы. Я не хочу об этом откровенничать, и он понятливо отступает.

Обратно домой Валентин меня провожает. На Анапу уже спустилась вечерняя прохлада. Мы идём по парку, вдыхая такой отличный от Москвы воздух.

В нескольких шагах от нашего дома Валентин останавливается и берёт меня за руку.

— Юля, — говорит он так робко и нерешительно, что я удивлённо вскидываю на него глаза. — Можно тебя обнять?

Ну ничего себе. И что я могу на это ответить?

— Ладно… — почему бы и нет.

Несмотря на согласие, стою ровно, не двигаясь, с выпрямленной и напряжённой спиной, кажется, даже дышать забываю. Провальский очень медленно приближается и осторожно обнимает меня, легко прижимает к себе. Мы стоим так несколько секунд. Он выше меня, и я как раз утыкаюсь носом в его плечо. Я вдыхаю его запах. Определённо, он не неприятный, как и сами объятия.

И хотя я ещё не до конца определилась, как относиться к Валентину, он мне, в общем и целом, понравился. Может, пусть у меня будет два отца? 1439f7c

В этот момент меня ослепляет вспышка фотоаппарата. Затем из кустов раздаётся шебуршание, треск веток и топот чьих-то ног.

— Проклятые папарацци! — возмущается Провальский, отодвигаясь от меня и всматриваясь в темноту. — А я сдуру отпустил охрану. Теперь жди новостей в жёлтой прессе.

Я пожимаю плечами, вряд ли до Анапы дойдут столичные сплетни. А если и дойдут, меня это как-то мало волнует.

Валентин берёт меня за руку и вкладывает в неё картонный прямоугольник, зажимая пальцы.

— Если тебе что-то понадобится, что угодно, или будет нужна помощь, позвони мне, ладно? — он всматривается в моё лицо, в ожидании ответа. И я киваю, почему-то не могу ему сейчас отказать.

Провальский улыбается, ещё раз сжимает мою сжатую в кулак ладонь и уходит в темноту улицы. А я, оставшись одна под фонарём, разжимаю пальцы. На моей ладони лежит его визитка.

Не знаю, что должно произойти, чтобы я ему позвонила, но выбрасывать карточку не стану. Валентин не заслужил пренебрежительного отношения. И он мне понравился. Если бы у меня не было Виктора, может, я бы и хотела, чтоб у меня был такой отец.

В кухонном окне горит свет. Родители ждут меня, чтобы устроить допрос, как всё прошло. Делаю глубокий вдох свежего морского воздуха и иду домой.