Глава 2.1

Он увидел меня…но не запомнит. Не поймёт, что это я. Спишет на свое воображение. На сон. Или, точнее, ночной кошмар. Мы стали друг для друга ночным кошмаром, демон. И его слова…да, он прав. Я мёртвая. Я такая мёртвая для него. Мёртвая из-за него.

Но перед этим было чудо. Перед этим случилось самое настоящее волшебство. Смешно. Смех с послевкусием собственной крови во рту. Почему именно тогда? Нет, я не спрашивала, почему именно с ним…но почему тогда? Когда он убил меня? Крылья. Гордость высших высокородных демонов. Крылья. Всё детство я смотрела на крылья отца и представляла, как появятся они у меня. Я так мечтала взлететь к самому небу. Сначала — рядом с отцом, а затем…все последние дни — взлететь в объятиях Ариса. Отец говорил мне, что это произойдёт в самую счастливую минуту в моей жизни. Награда от самих небес, говорил мой отец. Что ж, моя, видимо, оказалась посмертной. Он смотрит на меня расширившимися удивлёнными глазами, и через секунду этот взгляд сменяет ухмылка. Он решил, что я обманула его. Решил, что узнал ещё об одном моём предательстве, а я не стала говорить, что с готовностью бы отдала эти чёртовы крылья за возможность отмотать время назад. В тот день, когда темноволосый гладиатор впервые поднял на меня взгляд серых глаз. Отмотать и никогда больше не посмотреть в эту серую бездну, чтобы никогда не разбиться в ней.

Он забудет. Я сделаю так, что он решит, что я была лишь сном. Сейчас, эти жалкие минуты, что мы парили под небом, пока его боль вплеталась в мою собственную, чтобы срастись с ней в единое целое. И тогда. Он забудет обо мне. Барат обещал мне его жизнь взамен на его свободу. А пока позволить себе быть жадной. Напоследок. Позволить себе дотрагиваться до него, обманывая себя, что это всего лишь способ облегчить его положение. А на самом деле запоминать наши прощальные касания, чтобы потом вспоминать их и сходить с ума от тоски по ним. Завернуться в этот саван из боли и предательства и чувствовать, как в моём гробу становится тепло. Наконец.

* * *

— Моя госпожа, — Эйнстрем озирается по сторонам и, только убедившись, что в шатре никого нет, подходит достаточно близко, чтобы прошептать, — Повелитель, скорее всего, не будет присутствовать на вашей свадьбе. Более того, я думаю, он не знает о ней.

Я нахмурилась, глядя на то, как забегали его глаза:

— Почему? Разве не получили мои родители известие о заключении договора с эльфами ещё две ночи назад?

Да, я сообщила о соглашении с Баратом отцу через гонца. Сообщила в самый последний момент, зная, что, несмотря ни на что, Аш Абигор мог выступить против него. Каким бы выгодным он ни считал этот брак, мой отец после нападения на Цитадель не одобрил бы его.

— Госпожа…

И я срываюсь. Цежу сквозь зубы, приблизившись к нему так близко, что вижу, как выступила испарина над верхней губой:

— Прекрати ходить вокруг да около, Эйнстрем! Что произошло? Почему на моё письмо маме и папе мне не пришло ни одного ответа?

— Нам не удалось связаться с ними.

— Что?

— Ваши родители, они пропали.

— Как пропали?

И Эйнстрем шипит, сжимая мои плечи, давая понять, чтобы я замолчала, не привлекала внимания своим криком.

— Отпусти меня! Что значит, они пропали?

— Госпожа исчезла в поисках…в поисках, а Господин, судя по всему, отправился за ней.

— Эйнстрем, что ты несешь?! Ты сам себя слышишь? Кого или что искала моя мать?

Мне кажется, я слышу, как отдаётся глухим гулом стук сердца в ушах. Это бред. Всё происходящее сейчас — это сон. Тот самый кошмарный сон, который никак не закончится, не позволит вынырнуть в реальный мир, проснуться окончательно. Всё происходящее сейчас — оно не может быть на самом деле! Словно меня кидают из одного кипящего котла в другой, и я чувствую, как слезает кожа, плоть, как обнажаются кости. Страх. Вот теперь мне стало страшно.

— Не могу знать, моя Госпожа. Но она исчезла, и Повелитель искал её, но пока не нашёл, а затем и сам уехал из дворца. Ходит слух, что её удерживают, чтобы иметь влияние на Повелителя.

— Но кто? Дьявол! Я должна поехать туда немедленно. Отменить эту проклятую церемонию и ехать прямо сейчас!

— Нет! — Эйнстрем не даёт выбежать из душного шатра, удерживает за руку и быстро шепчет, периодически осматриваясь вокруг, — Наоборот! Вы должны как можно скорее сочетаться браком с предводителем эльфов, чтобы обеспечить преимущество своему отцу.

— Мы даже не знаем, про кого ты говоришь!

— Какое это имеет значение, Лиат! Его тон сменяется, становится твёрдым, бескомпромиссным.

— Эльфы — одни из лучших воинов в нашем мире. Мы можем не знать, что на самом деле произошло в Огнемае, но такая мощная поддержка, как армия остроухих позволит тебе диктовать свои условия в войне за родителей. В любой войне, в которой ты решишь встать на сторону своего отца

А у меня перед глазами…то, как АРис висит распятый на кресте…

Воспоминания….

— Эйнстрем, ты стал слишком наглым, — поддевая его, села на диван, раскрывая конверт, и тут же вскинула голову кверху, услышав неожиданное:

— Зато вы стали слишком беспечны.

А вот это интересно. Уже третий раз позволяет себе дерзить мне, но если первые два я оправдывала это хамство страхом за мою же жизнь, то теперь его слова вызвали откровенное раздражение.

— Беспечна? Ты такой находишь меня?

Глядя прямо в его глаза, отмечая, что за последнее время мой друг, тот, которого я знала, как свои пять пальцев, тот, чье настроение и эмоции считывала всегда без особого труда, ощутимо изменился. В нём впервые появилась холодность ко мне. Эйнстрем, который замораживал всех своей надменностью, расчётливостью и ледяным презрением, со мной с самой первой минуты был открыт и честен. Один из тех, в ком я была уверена, как в самой себе, сейчас смотрел на меня незнакомым мужчиной с отблесками ярости и возмущения в глазах.

— Да, я нахожу вас именно такой. И не нахожу другого слова, которым можно охарактеризовать ваши легкомысленные поступки.

— Эйнстрем, — предупреждающе низко, в то же время изумлённо глядя, как заходили желваки у него на скулах, — не забывайся, друг мой…

— Друг? С каких пор Лиат, ты стала ставить слова друга и верного помощника ниже слов какого-то грязного раба?

Так вот оно что…я поднялась с дивана, сложив на груди руки и глядя на раздувающиеся от злости ноздри мужчины, продолжавшего гневную речь.

— С каких пор ты прислушиваешься к советам безродного ублюдка, игнорируя советы своих полководцев?

— Осторожнее, Эйнстрем, не забывай, что ты точно так же, как он, принадлежишь мне. И уже завтра вы можете поменяться с ним местами.

Запнулся от неожиданности. Но, скорее, удивленный собственной наглостью, а не моей реакцией. Правда, всё же через секунду вздернул кверху подбородок и процедил сквозь зубы:

— В Цитадели ходят грязные слухи о моей Госпоже, и сколько бы языков я ни отрезал каждый день, настанет время, когда это перестанет пугать сплетников, и тогда вашей участи не позавидует даже самая низшая смертная рабыня.

— Сплетни не всегда говорят, их можно так же и написать. Руби им и пальцы, и когда они поймут, что не в состоянии добыть себе корм или защититься, перестанут болтать. Подумай об этом, Эйнстрем.

Я подошла к нему.

— Как и о том, что это я решаю, кто и как долго будет рабом, а кто и каким образом может стать свободным. Я всегда ценила тебя за твой ум, сдержанность и верность. Сегодня я усомнилась в двух первых твоих качества. Не позволь мне засомневаться и в третьем, самом важном.

Отошла от него, снова открывая конверт.

— А сейчас я всё же хочу ознакомиться с предложением нашего остроухого друга Барата.

— Да, моя Госпожа, — выдавил из себя, склоняя голову, — я жду.

Он пролепетал что-то ещё, но я уже не слышала его слов, чувствуя, как начал сгущаться в комнате воздух, как начало вонять той самой эльфийской гарью вокруг, и стали расплываться перед глазами буквы.

Племянник Балместа в свойственном всей их проклятой семейке высокомерном тоне не просто предлагал снова закрепить союз между нашими расами, указав, правда, что это предложение станет последним…ублюдок требовал вернуть принадлежащих его роду гладиаторов, один из которых Арис Одиар жестоко убил младшую сестру Барата, которой принадлежал в качестве сексуальной игрушки, после чего сбежал.

Эльф напирал на то, что отказ выдать гладиаторов будет приравнен объявлению нового раунда в войне.

Самоуверенная сволочь!

Я вскочила с дивана и подошла к окну, распахивая его и глотая открытым ртом воздух.

Чёрта с два они получат гладиаторов! Что бы ни сделал Арис… и перед глазами зарябило…«в качестве сексуальной игрушки». Дьявол! Почему это сделал он? Как бы я сама хотела найти тело этой твари и воскресив её, снова и снова убивать. Барат подробно описал, в каком состоянии обнаружил свою горячо любимую сестру, видимо, надеясь, что меня поразит жестокость Ариса. А меня захлестнуло волной жалости и боли от понимания, что ему пришлось пережить, если он не просто убил, чтобы освободиться от её власти, а изрубил эту шлюху на мелкие кусочки, рискуя быть пойманным. Какую же ненависть он испытывал, ставя на кон собственную свободу, ради того, чтобы насытиться местью.

— Ни о свадьбе, ни о выдаче гладиаторов не может быть и речи.

Не глядя на Эйнстрема, продолжая смотреть в окно, на то, как кипит жизнь под стенами башни. На снующих с телегами, наполненными камнями, рабов, на окрики строителей, воздвигающих новые бараки вместо сожжённых. Какой-то воин резким движением руки остановил служанку, чтобы закружить её в воздухе и под её громкий смех, поцеловать. Цитадель живёт, восстанавливаясь. Живёт, словно несколько дней назад не подыхала в агонии, осаждённая своими лютыми врагами. Торопится жить, понимая, что каждый следующий рассвет может стать началом конца, а каждый следующий закат поглотит солнце Мендемая для неё навсегда.

— Это ещё не всё.

Голос Эйнстрема напряжённый и тихий. Повернулась к нему, склонив голову набок, и тут же застыла, увидев, как вздулась на его лбу вена и отчаянно запульсировала жила на шее. Новости явно из ряда вон выходящие.

— Говори.

— Ваш отец…его отряд…

— Дошёл до нас своевременно и помог отбросить от стен этих мразей. — Лишь часть отряда, моя Госпожа.

— Что значит, часть?

— Повелитель отправил вторую часть воинов на следующие сутки, но они пропали.

— Воины? Пропали?

Мурашки страха поползли вверх по спине. Самые лучшие бойцы не могут пропасть просто так. А то, что отец прислал именно таких солдат, я не сомневалась.

— Пропали. Бесследно. Точнее…предположительно бесследно.

— Эйнстрем! — сдерживаясь от желания вцепиться ногтями в его лицо, — не томи! Что за предположительно?

— Мы не можем говорить о чём-то уверенно, моя Госпожа, — теперь он говорил торопливо, а меня начало знобить от предчувствия надвигающейся беды, — мы не можем попасть ни на дорогу к Огнемаю, ни на Арказар…только к эльфам.

— Они окружили нас.

— Они отрезали нас от всех союзников…и, — он отводит взгляд, и я готова уже выцарапать его трусливые глаза, если он не продолжит, — только что пришла весть — эльфы захватили Арказар!

— НЕТ!

Я подскочила к нему и вцепилась в его плечи, не чувствуя ног, только усилившуюся вонь гари, забивающуюся в ноздри, в лёгкие, мешающую дышать полной грудью.

— Ты лжёшь! Это невозможно! Как они смогли пробраться в Арказар?!

— Не имею понятия, моя Госпожа! Они отправили подарок в знак доказательства своих слов.

Эйнстрем хлопнул в ладоши, и дверь позади него открылась. Три демона внесли три металлических короба, поставили их на пол и синхронно сделали шаг назад. Эйнстрем молча кивнул, и слуги открыли ящики, а я закрыла рот ладонью, чтобы не закричать, чувствуя, как застрял в горле вопль ужаса. Головы. В каждом коробе по голове моих советников, оставленных присматривать за Арказаром. За моим городом. Три самых верных мужа, три высших демона, на протяжении столетий служившие моему отцу, а после и мне.

— Их доказательство присутствия в городе. Мы в западне, моя Госпожа. И если вы не согласитесь на их условия, они уничтожат весь город. Остроухие заполонили Арказар, вербуя свободных демонов в своих рабов и отправляя их в свои земли. Повелитель когда-нибудь обязательно прорвётся через выставленные эльфами кордоны…

— Вот только чего это ему будет стоить…

Отрешённо смотреть, как слуги уносят ящики, как откланивается Эйнстрем и выходит из комнаты с абсолютно прямой спиной, оставляя меня в одиночестве принимать решение. Он намеренно начал свой визит с письма от Барата. Намеренно, зная, что к концу разговору у меня не останется других вариантов, кроме как согласиться на него.

Вот о какой беспечности он говорил. Пока я развлекалась с Арисом…пока я забывала обо всём в объятиях любимого мужчины, мой город захватили, а его жителей сделали заложниками. Тысячи…сотни тысяч заложников в лапах кровного врага, в лапах ублюдков, взращённых в ненависти к демонам и ко всем другим расам.

Обессиленно опуститься на диван, чувствуя, как до боли сдавило тисками виски. Тисками страха и отчаяния. Так не может быть. Я обязательно найду выход. Я придумаю, как нам выбраться из этой трясины и вытянуть из неё всех остальных. Мой народ. Мааамаа…мой народ.

Ублюдок…Барат. Будь ты проклят! Будь проклята вся ваша гнилая семейка! Ты знал, что я не смогу отказаться в этот раз. Я должна. Ведь я должна согласиться на его условия. Ведь должна? Иначе они все…все они умрут. Сотни тысяч душ в Арказаре…И несколько сотен в Цитадели. Они все умрут во имя твоей гордости, Лиат?

Трясущими руками поднять упавшее на пол письмо, снова перечитывая абзац об Арисе.

Нет. Я не могу…дьявол, я не могу отдать им его. Его убьют. Ему устроят показательную казнь, как убийце и повстанцу. Но я, скорее, сдохну, чем они получат моего мужчину.

И тут же в голове взорвалось протестующее «ты предаешь свой народ, Лиат…ты предаешь свой народ.»

Нет. Я поговорю с ним. Я расскажу ему обо всём. Покажу это письмо, поведаю об Арказаре, о тех клешнях, в которые они взяли нашу Цитадель, оставив один путь к спасению. Тот, который для меня должен стать дорогой на эшафот.

У меня есть срок. Два дня. Подонок дал мне два дня на обдумывание. Мы придумаем что-нибудь. Мы обязательно придумаем с Арисом. Я соглашусь. Соглашусь на все условия эльфов, и когда мы доедем до них, я захвачу в плен этого заносчивого мерзавца и заставлю расплатиться за ошибки своей голубой кровью. Мы нападём на войско Барата, приставив кинжал к его белой холеной шее, и я лично буду удерживать лезвие у его глотки столько, сколько потребуется, пока негодяй не согласится вывести свои войска из города.

Вот только у другой заносчивой твари, судьбы, оказались совершенно другие планы. Уже вечером того же дня я смеялась словно обезумевшая над собственной наивностью и глупостью. Над тем, какой же всё-таки оказалась идиоткой.»

* * *

Запах кожи Ариса, измененный, смешанный с ароматом его крови, окутывает, мешает думать, вызывая желание стряхнуть из мыслей это давящее желание развернуться и метнуть кинжал в Барата, стоящего за моей спиной. Продолжать смотреть в его глаза, наполненные яростью и откровенным презрением, с удивлением обнаруживая, что он не видит. Он не видит засохшую кровь, залившую мое лицо. Не видит, что истекает кровью сейчас не один. Да, а разве он должен, Лиат? Разве ты не убедилась, что была в его руках лишь способом вырваться на волю. Не более того. Но ведь он и не обещал никогда большего. А всё, что ты придумала, теперь твоя проблема. Теперь твой собственный кошмар, который будет преследовать тебя всю жизнь. Потому что ни он не простит тебе совершенной измены, ни ты ему — несостоявшейся.

Потому что вечером того же дня Эйнстрем притащил связанным одного из тяжело раненных гладиаторов Ариса, рассказавшем о мятеже, который они готовились устроить в Цитадели. Сначала его слова вызвали смех и недоумение. А ещё злость на Эйнстрема за то, что решил очернить Ариса в моих глазах и ради этого использовал гладиатора.

Но смеялась я ровно до тех пор, пока меня не привели в каменоломню, где в неприметной расщелине в земле, прикрытой громадным валуном, были спрятаны мечи. Несколько мечей, кинжалы, наверняка, выкраденные или же принесенные со сражения с эльфами.

Правда, я и тогда не поверила. Я обвинила Эйнстрема в том, что он лжёт, что это именно он натаскал сюда оружие и хочет подставить Ариса. И тогда он предложил мне прочитать себя. Влезть в его мозги так, как влезают в мозги низших демонов и низших рас. Так, как поступают только с предателями, недостойными доверия. Он предложил, глядя мне прямо в глаза, готовый к адской боли, которая обрушится на его сознание, как только я сорву с него защитные покровы.

И я всё же сделала это. Только не с ним, а с гладиатором. Срывала слой за слой энергетические стены, защищавшие воспоминания, жадно читая их, просматривая кадр за кадром. Чтобы ощутить, как покрывается льдом сердце, исступлённо забившееся о рёбра, когда в воспоминаниях бойца появилось лицо Ариса. Как всё медленнее и тише становится его стук, неспособный пробить ледяную бронь, окутавшую грудную клетку, когда в ушах раздается спокойный и уверенный голос моего инкуба, в деталях расписывающий план восстания рабов.

* * *

Любимых предавать тяжело. Любимых предавать страшно. Любимых предавать безумно больно, потому что каждый удар лезвия приходится не только на его, но и на твое тело. Любимых предавать — это как умирать вместе с ними. И вместо них. Так пусть наша с тобой смерть станет поводом для жизни сотен тысяч тех, кто зависел от этой казни.